Чтение онлайн

Ее отец держал рог носорога за стойкой, где он делал свои расчеты. Иногда, когда приходили его друзья, они доставали рог, держали в руках, медленно гладили и смеялись над ним.

Одним из любимых занятий Катерины было открывать мешочки с редкими специями и вдыхать их аромат, ей нравился запах кедровых орехов, она прислонялась своими гладкими щеками к холодному дереву, закрывала глаза и уплывала в легком аромате. Аромат индийских духов она находила слишком сильным, но ей определенно нравилась особенная острота запаха шкур и грив животных, мертвых, но все еще живых.

Она также любила смотреть на рисунки чернилами и акварелью, которые заполняли альков под клыками. По большей части, там были изображены сцены с континента. Сражения армий — одни в плащах и кепках, а другие — в тюрбанах и развевающихся туниках. Огромные процессии с покрытыми попонами слонами, гепардами на цепях и множеством темнокожих. Магараджи на богатых торжественных приемах, которых обмахивали огромными опахалами и которые щеголяли бакенбардами. Сцены, изображающие базар со всей его суетой и энергией — полный товаров, людей, животных, — сцены, которые нельзя было увидеть в Чикаго. Речные пристани с горящими погребальными кострами и молящимися местными жителями. Живописные картины охоты с загнанным в угол тигром, который припадал к земле перед последним броском, пока вооруженные белые люди на слонах приближались, чтобы убить его. Индийские женщины в покрывалах, с острыми чертами лица, округлыми телами, миндалевидным разрезом глаз.

Были еще рисунки, которые лежали в ящике стола за стойкой, где сидел Джон. Катерина обнаружила их, когда ей было тринадцать, и они наполнили ее страстью. Рисунки размером с ладонь лежали спрятанными в книге под названием «Индийская камасутра: Игра любви» и изображали мужчин и женщин, которые занимались друг с другом такими вещами, которых она раньше не могла себе представить. Такие графические картинки, такие голые, акробатические позы, обезумевшие люди! Женщины с миндалевидными глазами дерзко управляли моментом, и сами оказывались под его властью. Девочка смотрела на картинки, когда была одна в магазине, и чувствовала, как горит и плавится ее тело.

Один рисунок особенно ее возбуждал. Большой темнокожий мужчина без тюрбана, с развевающимися усами, голым торсом — какой-то слуга; на него смотрела красавица с миндалевидными глазами, чрезвычайно сладострастная, ее грудь поднималась из бюстгальтера, ее одежда была сделана из богатой парчи — какая-то принцесса. Из складок дхоти мужчины выпрыгивал ненатурально распухший фаллос; держа его левой рукой, — ее одежда задралась до груди — принцесса обвивала своей голой правой ногой широкую спину слуги и погружала его в свою мягкость с толстыми половыми губами. В этой сцене не было никакой двусмысленности: женщина — агрессор, мужчина уступает ей. Их лица светились от удовольствия. Каждый раз, как Катерина видела эту картинку, она зажимала руки между бедер и чувствовала, как теряет сознание, а там у нее становится влажно.

Самыми скучными в магазине отца ей казались стеллажи с шелком и сатином, плащами с черными каракулевыми подкладками, модными кашемировыми шалями и отделанными мехом платьями. Также не привлекали ее внимания сложные ювелирные украшения, ожерелья и сережки, гвоздики в нос и кольца на пальцы ноги с изумрудами, рубинами и жадеитом. Даже модные зеркала, отделанные серебром, ничего для нее не значили. Она удивлялась женщинам, которые приходили в магазин и проводили время, воркуя над этими предметами тщеславия, оставаясь слепыми к другим богатствам, сложенным вокруг. «Если это было все, что они хотели, — думала она со злостью, — то им нужно было идти в модные здания с мраморными фасадами на Стейт Стрит, чтобы их обслуживали любезные служащие, провожали через сводчатые залы, полные изящных безделушек и дорогих украшений». Еще до того, как ей исполнилось тринадцать, Катерина решила, что женщины слепы к чудесам мира и из страха используют одержимость одеждой и украшениями, чтобы оградить себя от более великого опыта. Ее мать ничем от них не отличалась.

Даже будучи маленькой девочкой, Катерина видела ее изысканную красоту; но ее чахоточная мать, Эмилия, демонстрировала крайнее равнодушие к страсти ее отца к путешествиям. Она никогда не слышала, чтобы Эмилия интересовалась тем, где он был и что видел; она никогда не видела, чтобы ее трогали его истории или его магазин.

Она всегда видела мать равнодушной и с маникюром.

Девочка не могла даже подумать, чтобы ее мать делала что-нибудь из того, что она видела на дне ящика стола. Она не могла представить ее без одежды, допускающей мужчину к своей груди и секретным местам.

Джон был в два раза старше Эмилии, когда впервые увидел ее. Ему перевалило за сорок, и двадцать четыре года своей жизни он провел, путешествуя по миру. Джон был необычным американцем: ему не нравились спокойные путешествия по развивающемуся девственному континенту, золотая лихорадка и присвоение земли, и он обратился к морю. Он забрался в такие далекие страны, как Япония, Ява и Суматра, Египет, Танганьика и Занзибар. Но его любимым местом была южная Азия, развивающийся индийский континент, наводненный тиграми и другими дикими животными, населенный древней цивилизацией. Этой страной, представляющей огромный интерес, управляла горстка белых людей и множество темных богов.

Джон побывал в портах Калькуты, Бомбея и Мадраса, путешествовал через сердце страны к Каунпору, Агре, Дели, Лахоре и границе, верхом на лошади, верблюде и слоне. Иногда его несли на плечах в качающихся паланкинах. Он пробирался через пустыню, лес, в дождь, бурю, преодолевая болезни и эпидемии, удивляясь памятникам Мугхала, древним индийским храмам, непреклонным буддийским монастырям и великим Гималаям.

В последние годы, когда с его путешествиями было покончено, Джон любил повторять: «Это место — самый невероятный эксперимент господа Бога. Нет больше такой странной и удивительной земли — вы знаете, я путешествовал везде, где есть вода». Этими словами он описывал все: людей, животных, климат, историю, болезнь, богатство, мудрость. «Богу хотелось посмотреть, что из этого выйдет».

И когда слушатель спрашивал: «Так что из этого выйдет?» — Джон становился задумчивым и отвечал: «Честно говоря, не знаю. Возможно, человек осознает, что может быть богатым и бедным в одно и то же время, бесстрашным и трусливым в одну и ту же минуту, мудрым и глупым в одно мгновение, великим и жалким в одну и ту же секунду».

Когда у него требовали объяснений, он продолжал: «Местный житель живет под неусыпным наблюдением. Он вызывает глубокое восхищение и еще большее презрение. Житель Индии соглашается, не понимая на что. В нем говорят инстинкты, и есть тайна. Он создаст ослепительные памятники и живет в грязных хижинах. Он копается в поисках малого и отбрасывает в сторону ценное. Местный житель лишен всякого достоинства и наделен им сверх меры. Ему нечего дать, но он щедро предлагает все. Он — почва под ботинками белого человека, но им нельзя управлять. Его невозможно понять».

Из восьми поездок, которые Джон предпринял в Индию, дважды он выступал как наемник и шесть раз путешествовал как торговец. Однажды он почти умер от малярии в лесах центральной Индии рядом с Гвалиором. Три недели его мучили приступы лихорадки, и это его так изнурило, что он начал молиться о смерти. Горькие листья деревенского лекаря, которые он был вынужден жевать, не смогли побороть болезнь; тогда однажды жена главаря деревни дала ему деревянный амулет со священным знаком, он положил его, завернув в футболку, под голову, и вскоре болезнь начала отступать. Теперь Джон носил его на шее, а когда спал, клал под подушку.

Ни амулет, ни эти истории не тронули его жену. Когда Джон рассказывал их, глаза его жены тускнели. Заядлый путешественник с добрыми глазами, вздернутым носом и волосами, завязанными в свободный конский хвост, впервые увидел свою будущую жену, когда проходил по Нью-Йорку. По какой-то прихоти он зашел навестить свою тетю на 32 Стрит, когда туда же пришла Эмилия и принесла новое издание Библии, которую тетушка только что купила. Ее щеки были словно розы, и она была такой ранимой и такой красивой, что это поразило его сердце.