Чтение онлайн

Теперь она стала смотреть на Али-бабу другими глазами. О том, чтобы исключить его из интерната, она больше и не помышляла. Напротив, ему следовало помочь. Но как?

Инге Стефани был необходим хороший совет.

Прибыв в Катербург, она разыскала Мукке.

Хильдегард Мукке, нахмурившись, слушала её рассказ.

— Избивают парня, да к тому ещё пропивают его деньги! Вот это мне нравится! — воскликнула она в гневе. — Счастье ещё, что мы наконец узнали об этом. Завтра утром я поговорю с бухгалтером. Впредь заработок Хорста Эппке будет передаваться интернату. Ну, а что касается отчима, то мы ему вправим мозги. Он о нас ещё услышит. От парня он больше не получит ни пфеннига. Отныне распоряжаться заработком Хорста будете вы, как заведующая интернатом. Всё, что ему причитается, он будет получать от вас. Парень должен понять, где ему лучше и кто его истинные друзья…

— Ты, Рената, невозможный человек! Ну расскажи же мне наконец, у кого была моя брошка.

Бритта мучила Ренату до тех пор, пока та не заговорила.

— Смотри только не проболтайся никому, — попросила она.

— Да что ты!

Это «да что ты» Бритта, которая никогда не умела хранить секреты, забыла так же быстро, как сказала.

Уже через час к Ренате прибежала запыхавшаяся и раскрасневшаяся Рози.

— Рената, знаешь новость? Брошка была у Али-бабы. Все говорят об этом. Прошлой ночью он опять напился. Можешь себе представить, фрейлейн Стефани подобрала его на лестнице.

— Ну, а если какой-нибудь болтун скажет тебе, что на луне устроили ярмарку, ты тоже поверишь? — набросилась Рената на болтушку Рози.

История с брошкой передавалась из уст в уста. Заноза и Факир не верили своим ушам. Как же это могло случиться? Вчера вечером Али-баба лёг в постель совершенно трезвый, а теперь вдруг говорят, будто ночью он пьяный лежал на лестнице.

— Ну и что же? Мы ведь спали, — заявил Карл Великий. — Как мы могли заметить, что Али-баба припрятал бутылку водки, и тихонько выпил её под одеялом? Это логично! Могу спорить, что всё было именно так. Уж я это выясню.

Во время ужина, когда в столовой запахло мятным чаем и варёной картошкой, Карл Великий начал задавать ехидные вопросы.

— Фрейлейн Стефани, — спросил он, — правда ли, что правительство издало распоряжение, согласно которому со вчерашнего вечера в интернатах отменяются правила внутреннего распорядка?

— Что ты болтаешь? — Инга Стефани уронила с вилки наполовину очищенную картошку.

Карл Великий вызывающе посмотрел на заведующую. Уголки его рта вздрагивали.

— Я это предполагаю только потому, что в нашем интернате с некоторых пор разрешается напиваться.

— О ком ты говоришь?

— Пожалуйста, не притворяйтесь, фрейлейн Стефани. Я имею в виду одного фокусника, у которого брошки сперва исчезают, а потом ровно через сорок восемь часов опять появляются. Это логично.

Али-баба поперхнулся. Закашлявшись, он толкнул полную до краёв чашку чая так, что желтоватая жидкость расплескалась по столу.

Ренату охватил гнев. Она бы с удовольствием дала Карлу пощёчину.

В столовой поднялся шум.

— Да! Почему из истории с брошкой сделали государственную тайну? Раньше мы обсуждали такие дела все вместе, — негодовал Заноза, — а теперь кругом только шепчутсяи сплетничают.

— Правильно! — Ребята дружно поддержали Занозу.

У Инги Стефани нервно задёргалось веко.

— При чём здесь государственная тайна? Успокойтесь. Есть дела, которые лучше решать в узком кругу.

— Слушайте! Слушайте! Значит, это всё же государственная тайна? — Карл Великий вытянул шею, словно гусь, который вот-вот загогочет.

Все засмеялись, У кого-то с шумом упала на пол вилка.

Глаза у Инги Стефани сузились, между тонкими бровями появилась упрямая складка.

— Друзья! Я не желаю испытывать ваше любопытство. Пожалуйста! Пусть Хорст Эппке расскажет вам обо всём сам. Спросите его. А если хотите, можете его судить. Поступайте как вам угодно! Не то вы опять начнёте обвинять меня в том, что я делаю из всего государственную тайну.

Как обычно в раздражении, Инга Стефани не могла скрыть свою досаду, и её голос прозвучал резко.

— Ну, Эппке, начинай. Ты не маленький ребёнок, в опекунах не нуждаешься. Говори.

Али-баба поднялся. Он был как в лихорадке. Ноги у него подкашивались.

— Я… я… я… — несвязно забормотал он. — Я… думал… я… хотел… э… э…

Из его несвязного лепета при всём желании нельзя было понять ни единого слова.

Стрекоза пожала плечами.

— Я ничего, ничегошеньки не понимаю, — торжественно заверила она.

Макки заёрзал на стуле. Чтобы выслушать это бормотание, надо набраться терпения. Шум в столовой становился всё громче.

Али-баба сделал беспомощное движение рукой.

Рената не вытерпела.

— Отчего ты не расскажешь, какой у тебя отчим и как он отбирает у тебя весь заработок? — закричала она. — Господи, расскажи же наконец, что Карл Великий хотел донести на тебя из-за десяти марок и что ты не знал, как отдать ему свой долг. Говори! Тебе нечего стыдиться.

— Легче, легче! О доносе не могло быть и речи, — поправил её Карл Великий. — Я только хотел немножечко попугать Али-бабу.

— Хорош же ты, нечего сказать! Ты не должен был давать ему ни единого пфеннига. Это было бы гораздо лучше. Из-за твоих денег всё и случилось.

Карл Великий хотел было возразить против такого обвинения, но Рената не дала ему произнести ни слова.

— Теперь буду говорить я, — сказала она раздражённо.

И она подробно описала всё, что случилось.

Али-баба пристыжённо опустился на своё место. Как она защищала его! Вступилась, словно за младшего брата. «Что бы я делал, если бы не она?» — думал он с благодарностью. Он посмотрел на Ренату. Над правым глазом девушки виднелся красноватый шрам от злосчастного выстрела из рогатки. Али-бабу как будто что-то кольнуло… Если бы Рената знала, что он натворил…

Наконец. Рената сказала всё. Её речь была сплошным обвинительным актом против отчима Хорста Эппке.

— Надо сообщить об этом мерзавце в полицию, — сказала возмущённая Лора.

Наступила тишина.

Понимающие, сочувственные взгляды устремились на Али-бабу.

Даже Карл Великий не знал, что сказать. Он снял очки и стал тщательно протирать запотевшие стёкла носовым платком.

Али-баба сидел на стуле согнувшись. Противоречивые чувства, словно быстро мчащиеся льдины в половодье, сталкивались и боролись в его груди. «Почему у меня не хватило мужества сознаться, что я стрелял из рогатки? — упрекал он себя. — Я должен, должен сознаться. Иначе нельзя! Больше я не в силах продолжать этот обман. Рената опечалится, может быть, даже рассердится на меня. Мне будет больно, очень больно, но я не могу иначе. Я не могу больше ей лгать.

Он встал беспомощный, смущённый. Голос его звучал хрипло:

— Тогда, когда Рената сидела в повозке… — Каждое слово, которое он произносил, стоило ему усилий. — Я… я… не хотел в неё попасть. Я хотел её только напугать. Правда! И я не целился в неё из рогатки, то есть я целился, но не в неё. Но… но… камень всё же попал ей в глаз. Я сам пришёл в ужас. А потом… потом лошади понесли. Я побежал за повозкой. Бежал, покуда у меня хватило сил. Я испугался. Страшно испугался. А после того, как с Бауманом случилось несчастье, я убежал в поле. Сперва я боялся вернуться обратно, а потом, вернувшись, никому ничего не сказал, потому что… потому что… всё же хотел остаться в интернате.