Чтение онлайн

"Он весь светился от радости, видя, что я не просто читаю, но читаю внимательно и прочитанное оставляет что-то в моей душе, - вспоминает Талатум".

Алиовсат Гулиев не только детей своих мечтал видеть людьми всесторонне развитыми, образованными. Он и сам постоянно учился. Трудно было найти область культуры, в которой он оказался бы полным профаном. Этот человек прекрасно знал творчество русских композиторов, произведения западноевропейских композиторов.

То же было и с живописью. Вряд ли его можно было назвать тонким знатоком работ каждого художника в отдельности, однако тем не менее он знал, скажем, о французском импрессионизме, его представителях.

Наделенный от природы тонким даром понимать прекрасное, он чувствовал красоту и своеобразие литературного произведения и старался привить это чувство и детям.

Рассказывает Афаг Гулиева:

"У него был культ книги. Он заставлял меня читать, например, Бажова, которого сама я в жизни не прочитала бы, и потом требовал, чтобы я пересказывала ему. Я, помню, пересказала ему какой-то из сказов Бажова.

– У меня уши вянут от твоего рассказа, - сказал он, - иди, перечитай и постарайся приблизиться к его стилю. Ты мне брось, пожалуйста, Мопассана. Время Мопассана еще не пришло! Ты должна впитать в себя русскую классику.

Кстати, на азербайджанской классике акцента не было, знание ее считалось чем-то само собой разумеющимся. Сам он на память мог цитировать азербайджанских поэтов.

Из русских писателей он очень любил Чехова, Пушкина. Заставлял меня учить наизусть всего "Евгения Онегина".

Я тогда возражала ему:

– Папа, я могу выучить, но я хочу учить то, что мне самой нравится.

– Нет, - ответил он, - Пушкин должен быть у тебя на слуху. Таким образом, во-первых, ты тренируешь память, во-вторых, ты говоришь языком Пушкина, переживаешь вместе с Онегиным, вживаешься в образ.

Делать нечего, приходилось учить. Но когда я нудным голосом начинала ему бубнить: "Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог...", он останавливал меня:

– Нет, не так это надо читать. Неужели ты не чувствуешь здесь иронии?"

Уже тяжело больной, лежа в московской больнице, он ежедневно составлял для Афаг список музеев в Москве, куда она должна сводить младшую сестру Джейран.

"Когда папа уже заболел и лежал в Москве, - вспоминает Джейран ханум, мы ездили в Москву. Афа с Дилярой [51] были с ним, и меня туда повезли. Каждый день мы приходили в больницу, и папа давал Афе список музеев, куда она должна сегодня сводить меня. А на следующий день он проверял, насколько это выполнено, интересовался моими впечатлениями, спрашивал, что я видела, что мне понравилось.

По этим музеям меня водили еще в предыдущий приезд, в 1964 году. Но папа считал, что тогда я была еще ребенком, а сейчас, спустя четыре года, мне следует обновить свои детские впечатления. В этом смысле он был очень внимателен, следил, чтобы мы расширяли свой культурный кругозор".

А как он был счастлив успехами своих детей, хотя, боясь их перехвалить, скупился на похвалы. "Он был очень ласковым, нежным человеком, - вспоминает Афаг ханум, - обожал целовать нас, детей. Но похвалить - этим он нас не баловал".

Он безмерно гордился тем, что Кябутар блестяще училась, был счастлив, когда Талатум, отказавшись от юношеских романтических фантазий, решил продолжать учебу, он с удовольствием поддерживал и развивал в Афаг тягу к искусству, возил ее в Москву на кинофестивали. Однако успехи старших детей были, так сказать, неосязаемы, пока это были только ростки, обещания будущих достижений. А кто знает, как может сложиться будущее?

И потому особое удовольствие доставлял ему музыкальный талант младшей, его Анашки.

Началось все с того, что кто-то из друзей Алиовсат муаллима обратил внимание на то, что Джейран все время что-то тихо напевает. Оказалось, у девочки хороший слух. Друзья стали настаивать, чтобы Алиовсат муаллим непременно отдал девочку учиться музыке. Пока Джейран не достигла школьного возраста, ее музыкальная подготовка была возложена на Афаг. Сестры долго занимались, и Джейран была готова поступать в музыкальную школу имени Бюльбюля.

Но тут возникло новое обстоятельство. Трое старших детей учились в русской школе, и Алиовсат муаллим вдруг обнаружил, что на русском языке они говорят лучше, чем на азербайджанском.

Рассказывает Афаг Гулиева:

"Но ведь и папа сам был в чем-то виноват, потому что он в основном говорил с нами на русском. Это стало для нас нормой, я бы очень удивилась, если б он заговорил на азербайджанском. Со своими сестрами он говорил на азербайджанском, с мамой - то на русском, то на азербайджанском, в зависимости от того, кто был у нас в доме, с друзьями было то же самое. Я, например, не слышала, чтобы он с дядей Играром говорил по-азербайджански".

Вряд ли в этой ситуации стоить винить только Алиовсат муаллима. Таково было время. В Советском Союзе, где русский язык считался государственным и имел статус языка межнационального общения, человек, не владеющий им, вряд ли мог рассчитывать на большие успехи в жизни. Это особо отчетливо проявлялось в Баку, городе традиционно интернациональном, где азербайджанцы в то время не составляли преимущественную часть населения и без знания русского языка прожить было крайне трудно.

В молодости Алиовсат Гулиев понял это на собственном опыте. Кроме того, в те годы преподавание азербайджанского языка в русских школах находилось на очень низком уровне и проходило, можно сказать, формально. Во многих азербайджанских семьях люди между собой говорили на русском языке, а для того чтобы дети освоили азербайджанский язык, некоторые родители отправляли их на лето в деревню, в глубинку, где русского языка никто не понимал и ребенок поневоле вынужден был говорить на родном языке.

Повторяем, таково было время.

Теперь, на примере младшей, Алиовсат Гулиев был намерен исправить этот пробел в воспитании детей. "Ребенок, который носит имя моей матери, должен в совершенстве знать родной язык". Это решение твердо и непоколебимо.

Вспоминает Джейран Гулиева:

"Все старшие учились в русской школе. Семья у нас была русскоязычной, дома мы говорили на русском. Даже бедная мама умудрялась говорить с нами на русском. И когда встал вопрос о том, что мне пора в школу, я заявила, что раз все учатся на русском, то и я пойду в русский сектор, потому что в музыкальной школе были русский и азербайджанский секторы.

Папа сказал:

– Нет, моя мать должна учиться в азербайджанском секторе.

Я попробовала сопротивляться, но меня, естественно, записали в азербайджанский сектор. Неделю я устраивала истерики, плакала, что не пойду туда. Отец твердо стоял на своем, а спорить с ним было невозможно. Вот я и проучилась в азербайджанском секторе и в музыкальной школе, и в консерватории. А в то время вся музыкальная литература была только на русском языке, и мне приходилось читать, а потом переводить ее для себя на азербайджанский".