Алламжонов виноват
Шрифт:
И с этого момента я оказался между двух огней. С одной стороны, мне нужно было делать сюжеты для МЧС, которые они начали просить, а с другой – каждый раз приходилось выслушивать истерики от директора за то, что приходится сдвигать график по камерам ради меня по звонку из министерства.
Я всегда возвращался с НТРК поздно, работы было много. Последний поезд со станции метро «Навои» уходил в 12:03, это была моя электричка, и самое главное было на нее не опоздать. Метро в это время уже было совсем пустым: одна уборщица с огромной шваброй, медленно возившей ее из конца в конец, и два засыпающих милиционера. Пусто, гулко, свет приглушен, и запах… Как же я любил запах метро! Оно пахло возвращением домой. А этот ветер из тоннеля и огонек приближающегося поезда… Больше всего любил этот момент, как будто это был ветер свободы, избавлявший меня от еще одного тяжелого рабочего дня.
Моя станция была последней, я иногда засыпал по дороге, все равно свою не проедешь. «Беруни» охирги бекат, вагондан чикетганингизда буюмларингизни унутманг» («Станция «Беруни», конечная. Не забывайте в вагоне личные вещи)». Под эти слова я просыпался.
На «Беруни»5 после двенадцати общественного транспорта уже не было. Я шел на пятак к таксистам, чтобы добраться до Каракамыша6. До конечной точки – улицы Тансыкбаева, надо было ждать попутчиков, еще трех человек. Мы все скидывались по двести сумов и ехали, как на маршрутке. В ожидании других я забирался на переднее сиденье, в холодное время просил включить печку и засыпал, обнимая свой рюкзак. Правда, люди набирались быстро.
Выходил почти всегда последним, и таксисты каждый раз спорили со мной: «Сказал же до Тансыкбаева, выходи!» А мне надо было еще двести метров проехать. И я каждый раз уговаривал довезти меня чуть дальше, сил идти пешком иногда просто не было.
Есть хотелось больше, чем спать. Мой двенадцатиподъездный дом всегда представлялся буханкой хлеба, пока я бежал к нему. Мысленно сверху я накладывал на него два кружка юсуповского помидора и посыпал солью.
Если уходил с работы пораньше, то ехал на троллейбусе и потом шел пешком две остановки. Школу, которая была на моем пути, проходил нормальным шагом, а когда школьный забор заканчивался и начиналось кладбище, я пробегал этот участок – страшно, темно, каждый шорох из-за ограды пугает. Лучше бежать.
Мама, конечно же, всегда ждала меня с работы, чтобы покормить. Мы жили тогда в двухкомнатной квартире вшестером: папа, мама, бабушка, две сестренки и я.
Мы, дети, спали в одной комнате с бабушкой, на курпачах. Она меня научила молиться. Слова молитвы, которые бабушка каждый раз произносила перед сном, крепко врезались в память. Непонятные, но такие успокаивающие слова завершали день. А потом я молился сам, своими словами, глядя в окно, на звезды, поскольку был уверен, что Бог где-то там, на самой яркой звезде, которую я сам для Него выбрал, и он точно меня видит. И помогает. И я обязательно скоро стану успешным, богатым, знаменитым и счастливым.
А пока я каждое утро сидел возле проходной НТРК и ждал, когда кто-нибудь меня заберет в студию. Мне даже пропуска не выдали, поэтому я проходил прицепом за кем-нибудь. А если я уже не выдерживал и звонил, администратор «Давра» Дильшод-ака лаял на меня как овчарка: «Не звони, ты уже всех достал, сиди, жди!» Пусть прочитает этот абзац, дай ему Бог жить еще очень долго, даже пропуска, по его мнению, я был недостоин. До сих пор обидно. А еще было жутко обидно, что в день зарплаты все сотрудники «Давра» уходили с большими пачками денег, уносили по семьдесят-сто тысяч, а я расписывался за полторы-две тысячи. Наверное, если бы была воля директора, он бы заставил меня еще и приплачивать за то, что я топчу священный пол его студии.
А затем мне пришло предложение работать в пресс-службе МЧС. Это было первой невероятной удачей. Здание МЧС находилось в центре города, там, где сейчас расположен Сенат. Крутое министерство, попасть в которое было так же тяжело, как в НТРК. Надо сказать, что «Давр» я бросил с удовольствием. В МЧС я получил должность главного специалиста, мне выдали форму и удостоверение. Чтобы вам была понятна степень моей удачи, надо уточнить, что к этому времени меня выгнали из института за то, что я самовольно поставил себе оценку в студенческую зачетку.
Запись программы «Налоговая служба» в аппаратной студии НТРК.
В ТашГУ7 на факультет журналистики, куда мне хотелось поступить, был очень большой конкурс. Я трезво оценил свои шансы и поступил в Институт искусств на режиссерский факультет. План был простым, отучусь один год, а затем переведусь на журфак. Перевестись всегда было проще. Ректор ко мне относился очень хорошо, но два предмета остались на осень. По одному предмету мы с моим однокурсником Дильмурадом с грехом пополам уговорили преподавателя поставить оценку. Это было непросто, учитывая, что именно этого преподавателя из-за меня сняли с должности замдекана и перевели простым учителем. Я рассказал ректору, что он пьет. Но, тем не менее, он пошел нам навстречу. А вот предмет «сценическая речь» был не закрыт. Преподаватель уехала отдыхать, а без этой оценки перевод был неосуществим.
Мы с другом стояли в пирожковой и смотрели на свои зачетки. Я откусил самсу и… нарисовал себе тройку. Не пятерку, не наглел, тройку поставил. И другу поставил. Решили так, преподаватель же должна быть человечной, наверное, у нее тоже есть дети, а тут наша судьба решается. Мы потом просто все объясним ей, и она поймет и простит. Сдали документы на перевод и ждем приказа.
Второго сентября подошли к преподавателю. Начинаю издалека, вот, я, единственный сын своих родителей, они так сильно мечтали, чтобы я стал человеком, поступил в ТашГУ…
– Что ты хочешь? – спросила Хатира-опа.
– Нам вот надо было перевестись, и мы вместо вас оценку себе поставили, тройку, извините нас, просто вы уехали…
То, что произошло дальше, я, если честно, не ожидал. Она так накинулась на меня, как будто я не оценку подделал, а ее подпись на завещании.
– Как ты мог, Комилжон? Это же преступление! Это же противозаконно!
И чем больше она выговаривала, тем больше я понимал, что наделал. И подделка тройки уже не казалась мне пустяком. Она потащила нас к ректору и поставила условие – если они сейчас же не будут исключены из института, то уйдет она. Вот так принципиально. Потому что нельзя, недопустимо прощать студентам обман, студентам, которые потом будут отвечать за идеологию. Как мы ее ни умоляли, она была непреклонна. Нет и все! Ни деньги, ни связи, ничего не помогло.
Позвали маму и объявили ей, что ее сын отчислен из института. Я думал, моя мама прямо там упадет в обморок.
Мы шли с ней пешком по проспекту Космонавтов, настроение на нуле, и мама мне говорит:
– Ничего, Комилжон. Я уже поняла, что большим человеком тебе не стать. Сын рабочего становится таким же рабочим. Но это не страшно, сейчас пойдем к папе на работу, пусть он возьмет тебя помощником. Это тоже очень хорошо, иметь ремесло в руках. Будешь автослесарем.