Чтение онлайн

Мы просим: «Господи, прости грехи наши», а сами и не задумываемся о том, что Бог не держит зла, он нас любит заранее, и потому ему нет необходимости нас прощать. Стало быть, в своей молитве мы обращаемся не к Богу, а к самим себе, к своей совести, дабы она услышала и не позволяла нам грешить. Бог, он ведь не учительница в школе, которая вызовет ваших родителей, и даже не мама, которая проницательна настолько, что по цвету кончиков ваших ушей определит получили ли вы двойку или украли пистоны для игрушечного пистолета у своего друга. Бог, он всевидящий и лукавить с ним бессмысленно, потому молитва наша это обращение к своим собственным принципам, к своим устремлениям, к своей воле.

Падди такой же, как и все мы, он не видит в Боге отражения своей совести, он не воспринимает своих молитв, как обращения к своему сознанию, он не задумывается о том, что оскорбляя своего чернорабочего, он оскорбляет целый мир, потому что все мы взаимосвязаны — мы все части одного целого.

— О, Александр, что это за жуткий запах? Какая-то очередная гадость из этого Восточно–Европейского продуктового магазина? — с явной неприязнью ругается Падди, заглянув в кухоньку на ферме.

— Всего–навсего кофе, ничего необычного, — с опасением отвечаю я.

— Что это за дерьмовый русский кофе такой? Воняет! — ещё более раздражаясь, пытает меня Падди.

— Обычный жареный кофе, молотые бобы, — отвечаю я и показываю ему на упаковку «Bewley’s Coffee».

— Что за блххская вонища, этот запах невозможно переносить. Откуда это, из России?

— Из местного магазина, — отвечаю я и понимаю, что он всё равно не верит. Падди рассматривает упаковку отличного кофе ирландской компании которая ведёт свой бизнес с 1840–го года «Bewley’s», и не веря собственным глазам уходит, продолжая ругаться.

Третье тысячелетие! Мы живём в чудесное время, ай–пады и ай–фоны, Боинг-747 и AK-47.

У нас есть всё, чтобы быть счастливыми!

У нас есть всё, чтобы поделиться своим счастьем!

У нас есть всё, чтобы стремиться к счастью!

У нас есть всё, чтобы защищать своё счастье!

Чересчур много счастья. Мир сойдёт с ума от преизбытка счастья. Критическая масса счастья превысит предельно допустимую норму и наступит неуправляемая реакция тотального одурманивания счастьем.

Как говорят врачи, любое лекарство в большой дозе является ядом. Даже кислород, который нам необходим для жизни, в большой дозе — наркотик. Не верите? Попробуйте раздуть огонь из тлеющих углей, и вы почувствуете головокружение — кислородное опьянение. Так и счастье, оно необходимо, но в неумеренной дозе — оно ядовито.

Мой двухтысячный год начался с того, как я пописал контракт на собственное рабство. Рабство в век компьютеров и мобильных телефонов.

Я хочу увидеть трёхтысячный год. Мне не интересно, будут ли летать автомобили. Меня не волнует, какие ещё ай-что–то–умное появятся на прилавках магазинов. Нет нужды в том, узнаю ли я о том, заведут ли, наконец, дружбу земляне с инопланетянами в трехтысячном году.

Меня пугает то, что на перенаселённой планете, останутся островки средневековья. Останутся рабство, унижение, нечестность и бессовестность. Если они останутся, то я не хочу видеть трёхтысячный год.

— Как хорошо работать на грибах, не правда ли, Александр? — Падди заглядывает мне в глазах и находит в них покорное взаимопонимание. — Я не представляю работу на заводе, конвейер, всё мелькает, а тут грибок большой, грибок маленький — такое разнообразие и умиротворение! Правда? — пытает меня Падди, агитируя на проявление любви к работе.

Как тут не согласится, взглянешь на бесконечные полки с грибами, и понимаешь, что умиротворение, это как раз, то, что нужно для твоей души, чтобы не закрылась ширма, разделяющая сознание и окружающую действительность.

— Какая это хорошая работа — собирать грибы! Не правда ли, Александр? Руки работают, а голова свободна для размышлений. Думай себе, сколько хочешь! Правда, такая хорошая работа? Можно много думать! — смеётся надо мной Падди.

Я думаю. А что остаётся делать?

Не думаю, что Сократ и Вольтер [18] начинали свой путь в философии с тяжёлой работы, которая заставляет размышлять от безысходности и физических страданий. Однако если я стану когда-нибудь философом, то про меня скажут: «Своим способностям в размышлении, Александр обязан фермеру Падди Смиту!»

— Быстрее, быстрее, быстрее! — Падди носится между полок со скоростью звука, — Александр, пока машина грузит коробки, ты должен собрать максимум.

Я собираю грибы так быстро, как, наверное, комбайн убирает кукурузу в поле. Грузовик должен увезти максимум. Что ж, на войне, как на войне.

Последний грибок уложен шляпкой вверх. Последняя коробочка, взвешена, пронумерована и поставлена на деревянный поддон. Дверь грузовика закрылась, обнаружив на пыльной поверхности надпись ИРА. Кто-то пальцем вывел русское женское имя. Видимо, на другой ферме, тайный поклонник, неведомой мне Иры, увековечил её имя, до следующего раза, когда вымоют машину.

Интересуюсь у водителя грузовика, Джона:

— Что за Ира, на какой ферме работает? Наверное, твоя поклонница расписалась?

Он нервно рассмеялся в ответ:

— Это ни какая не Ира, это ИРА — «Irish Republican Army» [19] .

— Ты что, служил в армии?

Мой вопрос ещё сильнее развеселил Джона, но он уехал, так мне ничего и не ответив.

Шинейд, грозно сверкнув глазами, сказала мне тихо:

— Алекс, не болтай много про ИРА.

— Я ничего не понимаю, Шинейд, что это за таинственный шёпот?

— Александр, про ИРА вслух не говорят. Про ИРА говорят либо только хорошо, либо ничего. Члены ИРА, это бойцы освободители Северной Ирландии от господства англичан. Их борьба связана с террором, поэтому их никто не должен знать в лицо, и про это не стоит говорить, от греха подальше.

Шинейд рассказала мне о сути противоречий. Чем глубже я вникал внутрь взаимоотношений между двумя Ирландиями, тем прочнее вырастала моя уверенность в том, что на карте не должно быть двух государств на том месте, где народ — один.

Что за извращения на карте мира:

Северная Корея и Южная Корея.

Северная Ирландия и Южная Ирландия…

Северная Ирландия — это последний оплот империализма. Северная Ирландия — это неумирающее эхо колонизации.

— Когда народ един, то всё что делается на государственном уровне, должно быть направленно на воссоединение, вот что я думаю, — после раздумий заявил я моей подруге.

— Александр, пойми, что англичане, за просто так не отдадут завоёванную ими землю. Это империя, Алекс. — Взгляд Шинейд продолжал метать искры.