Чтение онлайн

Я работал какое-то время в «Казахконцерте» и часто ездил на всякие гастроли, так что через пару лет уже был опытным гастрольным волком. Потом несколько лет играл в разных ресторанах нашего города, значит, удивить чем-либо меня было практически невозможно. Я знал всю подноготную многих известных артистов КазССР. Богема – это ведь те самые люди, которых, хлебом ни корми, дай посплетничать: кто с кем переспал, чтобы получить заслуженную или заслуженного, у кого какая ориентация, кто круто запивает, кто чей родственник, кто сколько получает и т. д., и т. п. И все же даже я был поражен, когда один музыкант, работавший в группе у заслуженной артистки КазССР Ц., рассказал, что эта немолодая, но хорошо сохранившаяся апайка всегда выбирает себе на ночь молоденьких музыкантов. А если кто понравится, то платит за усердие по червонцу. Тоже, наверное, читала про жизнь китайских императоров.

Моя знакомая Ф. в свое время окончила актерский курс во ВГИКе, специально набранный из лиц казахской национальности, который вел народный артист СССР Бабочкин, сыгравший, как известно, Чапаева. Так что после ее приезда из Москвы я как-то незаметно стал своим для многих киношников. Вот богема, так богема! Как-то мне даже довелось попасть в киношную экспедицию, где снимали какое-то документальное кино. Фильм про «Особенности национальной охоты» – просто детский лепет по сравнению с тем, как бухали киношники на этих съемках! В итоге кино так и не сняли, зато потеряли то ли камеру, то ли какую-то ее важную часть. А режиссер и еще несколько человек попали потом на больничную койку с диагнозом «алкогольная интоксикация». Со временем до меня дошло, что это люди непосредственные, а значит, часто поддающиеся порывам и чувствам, которые порой принимают очень даже гипертрофированные формы. Если киношники пили, то до «белой горячки», если любили, то до настоящего безумия.

Однажды уже вышеупомянутый мною режиссер-документалист Н. в очередной раз ушел в запой, я решил проведать его. Хотя знающие люди отговаривали меня от этого. Я потом понял, почему. Если Н. запивал, то обязательно попадал во всякие переделки. Планида у него была такая – то в колодец упадет и руку поломает, то с лестницы навернется и ногу повредит, а однажды менты даже прижигали его сигаретами, когда нашли в дупель пьяного ночью на улице, пытаясь определить таким образом, живой он или нет. Н. оказался живым и как заорет, что у одного мента сердечный приступ случился. Весело жили в то время…

Когда я попал к нему, то увидел, что Н. сидит с молотком в руке и время от времени отбивается от чертиков и эльфов, которые пытаются напакостить ему. Причем он был уже совершенно трезв. Позже я узнал, что «белка» – «белая горячка» – наступает именно тогда, когда человек выходит из запоя. Н. и меня хотел втянуть в борьбу против нечистой, пытаясь всучить в руки топор (см. «Алма-Ата алкогольная»), но мне все же удалось вырваться на улицу. Через лет десять после случая с Н. мой друг детства, бывший бас-гитарист нашей школьной рок-группы, поймал такую «белку», что сделал харакири и вытащил на свет божий свои кишки. Казалось бы, человек успешный, он в какой-то момент залез в долги, не смог рассчитаться, и у него отобрали квартиру. Тогда он сломался и стал искать утешение в алкоголе. А потом с Марса прилетели марсиане, и, чтобы не даться им в руки, он поступил как самурай.

Несколько лет назад я случайно на улице столкнулся нос к носу с одной когда-то подающей надежды казахстанской актрисой Ф. Меня просто поразил ее вид: длинные нечесаные волосы, грязная одежда и блуждающий взгляд. Сразу было видно, что бедняжка не в своем уме. Потом уже мне рассказали, что Ф. заглючила от неразделенной любви. Я даже ей позавидовал. Неужели есть на свете такая любовь, от которой крышу сносит? А я-то думал, что это безумные поэты все придумали…

Обычно к правительственным концертам во времена недавнего коммунистического прошлого подходили с полной ответственностью – не дай бог малейший прокол, головы не снесешь. Конечно, не в прямом смысле этого слова, потому что за неправильно решенный в идеологическом плане концерт в ГУЛАГ отправляли только во времена Сталина, могли дать строгий выговор с занесением, и тогда человек попадал в «черный список» – и прощай любимая работа. Специально писался сценарий, утверждавшийся в идеологическом отделе ЦК партии; биографии артистов, которые должны были принимать участие в торжественном мероприятии, просвечивали аж до третьего колена, чтобы не было у них среди предков врагов народа, а были только чистокровные «арийцы». Свет, задники, кулисы, репертуар и костюмы тоже утверждались, чтобы все было строго в коммунистическом «красном» стиле. Все это напоминает шаманские сакральные ритуалы. Впрочем, так оно и есть.

Начинали репетировать за неделю, а то и дней за десять. Смотря по степени важности мероприятия. И по нескольку раз в день. Вначале без костюмов и не в полную силу. Но с приближением торжественного момента репетиции становились все более изнурительными, все более ожесточенными. Режиссер-постановщик шоу уже заставлял облачаться в концертные костюмы и работать по-настоящему. В зале во время этих репетиций, как правило, кроме режиссера и его команды, присутствовали люди из партийных органов. Потом этот концерт уже сдавали специальной комиссии, состоящей из представителей Министерства культуры и партийных чиновников из отдела идеологии ЦК КПК. Вот такой был жесточайший контроль.

А тут, представьте себе, – Москва. Центр метрополии. И степень мероприятия самая крутая – юбилейный концерт, на котором должны присутствовать первые лица СССР и, соответственно, Республики Казахстан. Режиссер К., фамилию называть не хочу, в то время был, кажется, то ли народным, то ли заслуженным деятелем искусств (а постановщик подобного концерта обязан был быть, на худой концец, заслуженным, не менее того), с ног сбился и голос сорвал уже на второй день, так что сипел через специальный микрофон. Десять дней гонял К. всех, пока десять потов с нас не сошло. Ну, может быть, за исключением уважаемых народных артистов СССР. Они и так все выполняли великолепно. Ну а мы, молодые, конечно, понимали, что это очень ответственное мероприятие, но ведь мы были в самой Москве, этом громадном мегаполисе. Искушений – множество. Культурная программа – разнообразная: рестораны, пивбары, московские шлюхи…

И хотя мы жили в режимной гостинице, все равно за червонец швейцары, больше похожие на вальяжных царских генералов, закрывали глаза на то, что мы проводим в номера девчонок. Но даже когда попадался особо честный цербер, нам все равно удавалось его обмануть. Музыканты – народ ушлый, тертый и хитрый. Однажды мы пронесли двух девушек в чехле от контрабаса! Так я узнал, что среднестатистический человек женского пола свободно помещается в этот гигантский чемодан для инструмента, если, конечно, примет нужное положение. Сделали две ходки, и чувихи оказались в гостиничном номере. А швейцар не получил ни копейки. Вообще ходила легенда о том, что когда некие гастролеры прожгли в одной гостинице большой кожаный диван, за который нужно было, соответственно, заплатить, то они в течение нескольких суток, распилив его на части, вынесли в сумках и чемоданах на помойку. Когда дежурная пришла принимать номер, то не могла врубиться, куда же делся диван. А на нет – и суда нет. Артисты благополучно смылись из отеля. А дежурную увезла «скорая». Так что когда приходило время репетиций, мы были, можно сказать, никакие. Спали на ходу. Вот режиссер и злился. В таком состоянии была не только наша группа, но и процентов пятьдесят этой «солянки». На артистическом слэнге, когда на одной сцене выступают разные артисты, это называется «сборной солянкой»

На предпоследней репетиции, перед сдачей, К. страшно ругался, иногда даже матом. Но ничего поделать не мог, в концерте не было необходимого драйва. Нужно сказать, что ненормативная лексика среди артистов вообще была в ходу. Так что матом никого удивить было нельзя. Иногда ругались черными словами даже молоденькие артистки, что особенно было пикантно. Представьте юную изящную балерину в белой коротенькой юбочке на пуантах, танцующую умирающего лебедя, которая в кулисах неожиданно посылает тебя на конкретные три буквы, когда ты пытаешься ее закадрить. И, видимо, у бедняги режиссера в какой-то момент сдали нервы, он перестал контролировать себя, и тогда случилось нечто невероятное. После третьего или четвертого нестройного исполнения всеми артистами, участвовавшими в концерте, заключительной песни про Кремль Лебедева-Кумача, в которой был припев: «Кипучая, могучая, никем непобедимая… Страна моя, любимая….» К. именно на словах «любимая» вдруг как заорет в микрофон (откуда только голос прорезался): «Да сколько же можно! Сколько можно лажу пороть! Вы думаете, мы все тут от хорошей жизни эти песни поем!? Конечно же, нет. Разве это жизнь! Мы все тут на этой сцене стоим совсем не от хорошей жизни!..»

Тут он заткнулся, потому что понял, какие слова произносит его язык. («Жизнь и смерть – во власти языка», – сказал мудрейший Соломон.) И мы все тоже застыли, услышав эту самую настоящую антисоветскую тираду из уст заслуженного деятеля искусств, коммуниста со стажем, известного и уважаемого в республике человека, давно доказавшего лояльность советской власти! Но в минуты душевного волнения из глубин подсознания выплывают потаенные мысли, которые не спрячешь даже от себя и которые предательский язык с удовольствием озвучивает. Минут пять в зале «Россия», в центре Москвы, столице коммунистической империи, царила гробовая тишина. А потом хлопнула входная дверь, и у меня даже сердце екнуло. Мне показалось, что это наряд гэбэшников спешит арестовать незадачливого режиссера. Но это была всего лишь уборщица, вытиравшая пыль… После этой небольшой паузы мы все же продолжили репетицию, в течение которой ничего особенного не произошло. Зато все артисты пели на удивление вдохновенно и стройно, чем заслужили похвалу К. А сдача юбилейного концерта на следующий день представителям высокой партийной комиссии и Минкультуры СССР вообще прошла на «ура».