Чтение онлайн

Тут я не в первый раз убедился, насколько изобретательнее женский ум, когда надо придумать оскорбление поязвительней. Зрители хохотали, слушая тирады комедианта, но ядовитые выпады жены заставляли их огрызаться и громко протестовать. Эта женщина знала, как ударить побольнее. Она расправлялась с честью селения, как хотела. Из толпы раздавались сердитые голоса, но она насмехалась пуще прежнего. Две почтенные старые дамы рядом со мной, заплатившие за свои места, густо покраснели от негодования и начали довольно громко возмущаться наглостью этих скоморохов. Едва жена господина марионеток услышала это, как обрушилась на них: если бы почтенные дамы убедили своих соседей вести себя честно, то комедианты сумели бы соблюсти надлежащую вежливость, заверила она. Обе мадам, вероятно, уже отужинали и, быть может, пропустили по стаканчику вина; ну, так комедианты тоже любят ужинать и не позволят, чтобы у них прямо на глазах похищали их скудный заработок. Один раз дело дошло даже до небольшой потасовки между хозяином и группкой местных молодых людей.

Все происходившее очень удивило меня, потому что я отлично знаю французских артистических бродяг, которых повсюду любят. Всякий бродячий артист должен быть дорог сердцу человека правильного образа мыслей хотя бы уже потому, что он живой протест против духа конторы и лавки, необходимое напоминание, что жизнь не обязательно должна быть тем, во что мы ее обычно превращаем. Даже когда немецкий оркестр рано утром покидает город, отправляясь странствовать по селам среди лесов и полей, звуки его будят романтическое воображение. Нет ни одного человека, не достигшего тридцати лет, настолько омертвевшего, чтобы его сердце не дрогнуло в груди при виде цыганского табора. Мы еще не безнадежно пропитаны практицизмом. Человечество живо, и юность опять и опять храбро порицает богатство и отказывается от теплого местечка, чтобы отправиться странствовать с дорожной котомкой за спиной.

Англичанину особенно легко разговориться с французским гимнастом, потому что Англия – родина гимнастов. Всякий малый, затянутый в трико и осыпанный блестками, конечно, знает пару слов по-английски, так как наверняка пил английский эль [72] , а может, и выступал в английском варьете. По профессии он мой соотечественник. И, подобно бельгийским любителям водного спорта, он сейчас же воображает, что я и сам должен быть атлетом.

Но гимнаст – не мой любимец: в веществе, из которого он создан, слишком мало артистического. Его душа узка и приземлена, потому что его профессия чужда высоким идеям. Но если человек хотя бы настолько актер, чтобы кое-как сыграть дешевый фарс, ему открывается доступ к целому кругу совершенно новых мыслей. Ему есть о чем думать, помимо кассы. У него есть своя гордость, и, что гораздо важнее, он стремится к цели, которой никогда не может полностью достичь. Он отправился в паломничество, которое продлится всю его жизнь; в этом паломничестве нет конца, так как цель его – совершенство – недостижима. Артист старается ежедневно хоть немного, но совершенствоваться в своем искусстве или, даже оставив эти попытки, всегда помнит, что когда-то у него был высокий идеал, что когда-то он был влюблен в звезду.

Пребывание даже на самой окраине искусства налагает печать благородства на внешность человека. Помнится, в Шато-Ландон мне как-то довелось обедать в гостинице за одним столом с довольно многолюдным обществом. В большинстве обедающих можно было без труда узнать коммивояжеров или зажиточных крестьян, и только лицо одного молодого человека в блузе чем-то разительно отличалось от остальных. Оно выглядело более завершенным, более одухотворенным, живым и выразительным, и вы не могли не заметить, что, когда этот молодой человек смотрит, он видит. Мы с моим спутником тщетно старались угадать, кто он такой и чем занимается. В Шато-Ландон в тот день была ярмарка, и когда мы отправились бродить среди балаганов, мы получили ответ на свой вопрос: наш приятель играл на скрипке пляшущим крестьянам. Он был бродячим скрипачом.

Однажды в департаменте Сены и Марны в гостиницу, в которой я остановился, явилась бродячая труппа. Ее составляли отец, мать, две дочери – смуглые краснощекие девушки, которые пели и играли на сцене, не имея ни малейшего представления о том, как это делается, и такой же смуглый молодой человек, походивший на гувернера, который недурно пел и играл. Душой труппы, ее гением была матушка, насколько можно говорить о гениальности в применении к шайке таких бездарных шарлатанов; ее супруг не находил слов, восхищаясь ее комическим талантом. «Видели бы вы мою старуху!» – повторял он, кивая опухшей от пива физиономией.

Вечером они дали представление на дворе конюшни при свете пылающих ламп; этот жалкий спектакль был холодно принят деревенскими зрителями. На следующий вечер, едва зажгли лампы, хлынул сильный дождь, и актерам пришлось наскоро собирать свой жалкий реквизит и ретироваться в сарай, где они жили. Они промокли, озябли, остались без ужина. На следующее утро мой спутник, так же любивший бродячих артистов, как и я, собрал для них небольшую сумму и послал ее через меня, чтобы несколько утешить труппу. Я вручил деньги отцу; он от души поблагодарил меня, и мы вместе с ним выпили по чашке чаю в кухне, толкуя о погоде, дорогах, зрителях и тяжелых временах.

Когда я уходил, комедиант поднялся со шляпой в руке.

– Я боюсь, – сказал он, – что месье сочтет меня попрошайкой, но у меня есть к нему еще одна просьба.

В ту же минуту я возненавидел его.

– Мы опять играем сегодня вечером, – продолжал актер. – Конечно, я откажусь от денег месье и его друзей, которые и без того были так щедры. Но сегодняшняя наша программа действительно хороша, и я надеюсь, вы почтите нас своим присутствием. – Пожав плечами, он вдруг добавил с грустной улыбкой: – Месье понимает тщеславие артиста!..

Скажите на милость, тщеславие артиста! Такого рода вещи мирят меня с жизнью: оборванный, жалкий, невежественный бродяга с манерами джентльмена, и тщеславие артиста, которое питает его уважение к себе!

Но человек, покоривший мое сердце, – это месье де Воверсен. Прошло почти два года с того времени, как я увидел его в первый раз, и я от всей души надеюсь, что буду еще часто с ним встречаться. Вот его первая программка, которую я нашел когда-то на столе перед завтраком и сохранил в память о счастливых днях.

Они устроили сцену в углу общего зала. И какой же вид был у мсье де Воверсена, когда он, с папироской в зубах, пощипывал струны гитары и следил за мадемуазель Феррарьо преданным собачьим взглядом! В заключение программы была устроена «томбола» – распродажа лотерейных билетов с аукциона: превосходное развлечение, азартное, как рулетка, но без какой-либо надежды на выигрыш, так что можно не стыдиться своей горячности. В любом случае тут можно только проиграть, и всякий торопился в этом состязании потерять как можно больше денег в пользу мсье де Воверсена и мадемуазель Феррарьо.

Господин де Воверсен – маленький человечек с большой черноволосой головой. Лицо его живо и приветливо, а улыбка была бы более привлекательной, будь его зубы получше. Когда-то он был актером театра «Шатле», но, заболев нервным расстройством от постоянной жары и яркого света рампы, покинул сцену. Во время этого кризиса мадемуазель Феррарьо – в ту пору она звалась мадемуазель Рита из «Алькасара» – согласилась разделить его скитания. «Я не могу забыть великодушие этой женщины», – однажды сказал он. Господин де Воверсен носит такие узкие панталоны, что все, кто его знает, ломают голову над тем, как же он их надевает и снимает. Он пишет акварелью, он сочиняет стихи, он рыболов неиссякаемого терпения и тогда целыми днями сидел в глубине гостиничного сада, без всякого толку забрасывая удочку в прозрачную речушку.

Послушали бы вы, как он рассказывает о случаях из своей жизни за бутылкой вина. Он так хорошо, так охотно говорит, потешаясь над собственными злоключениями, но временами впадает в серьезность – точно человек, который повествует об опасностях океана и вдруг слышит отдаленный рокот прибоя. Ведь, быть может, не далее как накануне сборы составили всего полтора франка, тогда как на железную дорогу было израсходовано три франка да на ночлег и еду еще два. Мэр, человек с миллионным состоянием, сидел в первом ряду, то и дело аплодировал мадемуазель Феррарьо, однако за весь вечер уплатил не больше трех су. Местные власти очень неблагосклонны к бродячим артистам. Увы, я хорошо это знаю, так как меня самого приняли однажды за бродячего актера и посадили по недоразумению в тюрьму. Однажды мсье де Воверсен побывал у полицейского комиссара, чтобы попросить у него разрешения на выступление. Комиссар, покуривавший в приятном безделье, вежливо снял фуражку, когда певец переступил порог его кабинета. «Господин комиссар, – начал он, – я артист…» И фуражка комиссара была тотчас водворена обратно на голову. Вежливое обхождение не для спутников Аполлона. «Так низко они пали!» – пояснил мсье де Воверсен, описывая концом папиросы крутую дугу.