Чтение онлайн

– Франшарский клад!

Не выдержав, доктор швырнул на землю свою соломенную шляпу и заплясал, оглашая окрестности неистовыми криками. Потом он бросился к мальчику, едва не задушил его в объятиях, рухнул на траву – и по всему ущелью разнесся его раскатистый хохот.

Глядя на все это, Жан-Мари сгорал от любопытства. Как только доктор освободил его от своих объятий, он бросился к расщелине, проскользнул в нишу между стенами и начал одну за другой извлекать из углубления всевозможные предметы: облепленные глиной сосуды, подсвечники, блюда и, наконец, тяжелый, запертый на замок ларец.

– Вот так штука! – воскликнул мальчуган.

Но когда он оглянулся на доктора, слова замерли у него на губах. Лицо у доктора стало землисто-серым, губы тряслись: какая-то животная алчность овладела им.

– Хватит ребячиться! – сдавленным голосом выкрикнул он. – Мы теряем драгоценное время! Беги скорей к трактиру, бери лошадей и подгони одноколку вон к той скале. Поживее, и смотри – никому ни слова! А я останусь здесь и присмотрю за сокровищами…

Жан-Мари все исполнил в точности. Они перенесли клад в экипаж и спрятали в ящик под сиденьем. Когда эта операция благополучно подошла к концу, к доктору вернулось его обычное добродушие.

– Теперь я готов по обычаю древних развести огонь на жертвеннике, заколоть упитанного тельца и принести в жертву духам этого места. А затем распить бутылку вина, – провозгласил он. – Говорят, в здешнем трактире неплохой эль, Жан-Мари.

– Я думал, что пить эль нездорово. Вы сами говорили, что этот напиток вреден и к тому же очень дорог, – заметил усердный ученик.

– Ладно-ладно! – весело прервал его доктор. – Едем в трактир!

Он оживился и сразу помолодел. Через несколько минут кладоискатели уже были у ограды, окружавшей трактирный садик.

– Привяжи вот тут, у калитки, чтобы не терять повозку из виду.

Управившись с лошадью, оба вошли в сад. Доктор по пути напевал, безжалостно перевирая мотив, и то пускал петуха, то начинал хрипеть басом. Усевшись за столик, он принялся барабанить по нему пальцами, шутил с трактирщиком, и когда наконец подали пенящийся кувшин с элем, доктор наполнил стакан одной пеной и толкнул его через стол к Жану-Мари.

– Пей, малыш, пей до дна!

– Мне что-то не хочется, – пробормотал мальчик, все еще помнивший назидания доктора.

– В чем дело? – изумился Депрэ.

– Я боюсь. Мой желудок…

– Хочешь – пей, не хочешь – не пей, дело твое, – перебил доктор, – только, прошу, не кривляйся! Хуже вот этого напускного педантизма нет ничего на свете…

Это тоже был своего рода урок. Мальчик сидел, задумчиво глядя на стол перед собой, а доктор тем временем осушал один стакан за другим. Поначалу брови его были сурово сдвинуты, но мало-помалу, поддаваясь воздействию хмельного напитка и фантастической удачи, он повеселел, и его речь снова потекла в обычном русле.

– Когда в жизни человека возникают исключительные обстоятельства, можно прибегнуть и к элю, – начал он осторожно, желая приободрить приунывшего мальчика. – Привыкать к нему, разумеется, не следует. Истинный напиток француза, как я уже не раз говорил, – вино, виноградный сок, и я нисколько не осуждаю тебя за то, что ты отказался от эля, тем более что тебе, если хочешь, могут подать глоток вина и сладких пирожков. Что, кувшин уже опустел? Не беда, в дело пойдет и твой стакан!

Покончив с элем, доктор принялся ворчать:

– Но как же медленно ты ешь! Мы должны спешить, – повторял он, поглядывая на часы.

И вот, наконец, они снова уселись в одноколку, и Депрэ, откинувшись на спинку сиденья, объявил, что намерен сперва отправиться в Фонтенбло.

– Почему в Фонтенбло? – удивился Жан-Мари.

– Езжай, куда сказано, – оборвал его доктор.

Экипаж тронулся, и Депрэ тут же начал строить планы:

– Я немедленно телеграфирую Казимиру. Это славный человек, просто прелесть! Он весьма состоятелен и своим богатством обязан только самому себе. Более подходящего человека в данном случае не найти. Он распорядится сокровищами и подыщет нам дом в Париже. Именно по его совету я поместил свой небольшой капитал в турецкие облигации, и когда мы обменяем на эти бумаги нашу добычу, мы будем прямо-таки утопать в золоте… Прощай, волшебный лес! – воскликнул он, торжественно поднимая пухлую руку. – Хотя и приходится расстаться с тобой, но я никогда тебя не забуду. Твое имя на века запечатлено в моем сердце! Ведь я, скажу без ложной гордости, сохранил в сердце дыхание юности. Если бы кому-нибудь другому пришлось, как мне, столько лет кряду прожить в глухой деревушке, он бы покрылся плесенью. Ну а у меня натура сильная, и бедствия только закалили ее. Вновь обретенное богатство и новые обязанности застали меня полным энергии и сил! Скажи, Жан-Мари, может, эта перемена во мне удивляет тебя, кажется непоследовательной? Нет, признайся! Тебе незачем скрывать от меня свои чувства… Ты неприятно поражен, так?

– Так, – тихо произнес мальчик.

– Видишь, я читаю твои мысли! – похвастался доктор. – И я нисколько им не удивляюсь. Твое воспитание не закончено – я еще не познакомил тебя с высшими обязанностями человека. Теперь, когда я снова стал обладателем кое-каких средств, долг призывает меня в Париж. Мои научные познания, обогатившиеся за время отшельнической жизни в деревне, мое красноречие – все это вынуждает меня послужить отечеству. Скрывать свои таланты – то же самое, что уклоняться от исполнения своих обязанностей. Я должен взяться за настоящее дело, я не должен струсить в жестокой борьбе за существование…

Доктор Депрэ болтал всю дорогу, пытаясь потоком слов замаскировать их непоследовательность. Напрасный труд! Мальчик слушал Депрэ молча, но голова его горела, мысль безостановочно работала. Никакое красноречие не в состоянии было изменить убеждения Жана-Мари, и он ехал в Фонтенбло, охваченный ужасом, сожалея о прошлом и опасаясь будущего.

В городе доктор Депрэ, все еще бывший под хмельком, врывался во все кафе, порхал из одного магазина в другой и из каждого возвращался нагруженный то дорогими фруктами, то живой черепахой. Он купил жене отрез великолепной шелковой ткани, себе – нелепейшую с виду трость, а Жану-Мари – кепи моднейшего фасона. Заглянул он и на телеграф, чтобы отправить депеши знакомым. А мальчик все это время сидел на козлах и стерег клад, спрятанный под сиденьем.

Солнце склонялось к закату, когда они тронулись в обратный путь. Вскоре последний солнечный луч погас на верхушке огромного дуба, а выбравшись из леса на равнину, путники увидели бледную луну, поднимавшуюся в тумане за рекой.

Доктор пел, насвистывал и болтал без умолку. А когда он коснулся общественной деятельности и славы, ожидающей обеспеченного человека на этом поприще, он окончательно взлетел за облака, и его стало невозможно остановить.

– Пора положить конец этому умерщвлению плоти! – восклицал он. – Моя жена – красавица, и теперь она сможет блистать в обществе. Весь свет будет у наших ног, Жан-Мари, перед нами откроются все пути к успеху, почестям и славе. Еще раз напоминаю – держи язык за зубами. Я знаю, ты немногословен, и очень ценю в тебе это прекрасное качество. Кроме моего друга Казимира, мы никому не доверим нашу тайну. Придется, пожалуй, как можно скорее переслать драгоценности в Англию и уж там реализовать их.

– Но разве мы не можем ими распорядиться здесь, разве они не наши? – спросил мальчик, насупившись.

– Наши они только потому, что никому другому не принадлежат. Если бы, например, их у нас украли, я не смог бы даже заявить в полицию. У меня нет на это никакого права.

Жан-Мари, между тем, надеялся только на мадам Депрэ и гнал лошадь изо всех сил. Он был убежден, что стоит им вернуться домой, как Анастази возьмет дело в свои руки и положит конец этому кошмарному сну наяву.

Как только они въехали в деревню, со всех сторон поднялся собачий лай. Собаки словно учуяли, что они везут клад. На улицах, однако, им не встретилось ни души. Жан-Мари отпер ворота, ввел во двор лошадь с одноколкой, и почти в ту же минуту на пороге кухни появилась жена доктора с зажженным фонарем в руке. Луна стояла еще низко, и садовая ограда мешала лунному свету проникнуть во двор.