Чтение онлайн

– Ну что ты будешь делать!.. – в голосе, по-прежнему исходившем из неясной дымки, послышалось раздражение. Голову Амариллис отпустили и она со стуком опрокинулась на жесткую подушку.

– …потеплее… да поторапливайся же! Ну?! – после этих слов и без того неясное сознание стало стремительно покидать обессилевшее тело Амариллис и последнее, что она услышала, был отзвук истошного, заполошного вопля.

Когда ранним вечером первого июньского дня Сириан Мираваль приехал в Серебряные Ключи (ратман на всякий случай решил приехать недельки на две пораньше, проследить, как и что… сын-то в отъезде…), его встретила глубокая тишина, такая, какая бывает после бурных слез и криков. Войдя в дом, он первым делом спросил:

– Где Амариллис? И мой отец?

– Господин мой брат… – из сгрудившихся подобно насмерть перепуганным овцам домашних выползла молодящаяся вдовица, – Великое несчастье постигло наш дом…

– Говорите яснее! – приказал ратман, усаживаясь в кресло.

– Язык мой отказывается повиноваться мне… пойдемте, и вы все увидите своими глазами… – и вдова указала рукой в сторону родовых покоев.

Пройдя по длинному коридору, Сириан оказался перед запертой дверью. Сопровождавшая его вдова окрыла ее массивным ключом и застыла, всем своим видом показывая, что внутрь заходить еще раз не собирается. Сириан перешагнул порог.

Посреди комнаты стояла кровать, на которой лежала девушка. Совершенно неподвижная. Голова бессильно свесилась набок, из-под ресниц поблескивают белки закатившихся глаз. Ее бедра окровавлены… но и лицо ее, и руки по локоть тоже в крови. А на высокой спинке кровати висит что-то тонкое, длинное, сизо-сукровичного цвета… а по кровати, да и по полу разбросано такое же кровавое рванье… ошметки… огрызки…

С минуту ратман стоял неподвижно. Затем отступил, закрыл дверь и, не говоря ни слова, запер ее. И вернулся к домочадцам.

– … ведь я говорил Риго, предупреждал его… женщины с темной кровью могут быть опасны…– Сириан, сгорбившись, сидел в кресле, озабоченно потирая лоб ладонью. – Так ведь нет, не послушал меня. Привел в дом эту особу, наперекор Морелле. Вам, небось, сказал, что она умерла? Так это он со зла. А я-то, дурак, ему поддакивал, думал, он так скорее угомонится. Морелла уезжала к отцу, в Манору – и к лучшему, преждала там тихий ветер… ребенка спокойно выносила.

– О, господин мой брат!.. – вдовица вся подалась вперед, услышав столь радостную весть, – неужели?!

– Да… – совсем не так радостно протянул ратман, – Морелла родила на днях сына. Да какие поздравления… – и он отмахнулся от родственников. – Что мне с этой… делать?!

– Но она… мертва. – строго сказала племянница Арчеша. – И любые сожаления и промедления сейчас неуместны. И если мне будет позволено высказать свое мнение, то я скажу, что семейная усыпальница Миравалей – не место для упыриц. – И она так брезгливо поджала губы, как будто упырица – это что-то вроде жирного пятна на скатерти.

Наконец, Сириан решительно встал и обратился к застывшей в дверях экономке, которая утирала слезы кончиками фартука.

– Немедленно пошлите в Озерки за братьями Брейс.

Клеми вздрогнула: братья Брейс были живодерами.

– Вы так и не сказали мне, что с моим отцом.

– Вашему отцу вчера стало дурно, он очень волновался из-за… Я дала ему успокаивающего настою. – Вдовица искательно заглянула ратману в глаза. – Он все еще спит.

– Что ж… это к лучшему. Не будите его.

Над Серебряными Ключами уже нависли сумерки – не густо-голубые, как полагается летним сумеркам, а лиловые, холодные сумерки заморозка – когда из ворот поместья выехала небольшая телега, запряженная пегой лошаденкой. На козлах сидел коренастый, лысоватый мужчина, второй, очень похожий на него, примостился на краю телеги, поплевывая в придорожную пыль. В телеге лежало что-то, завернутое в грубую холстину, на которой проступали темные пятна. Они направились прямиком той дорогой, за прогулку по которой Амариллис однажды сильно влетело от старика Арчеша.

– Ты деньгу-то пересчитал? – сиплым голосом поинтересовался плюющийся.

– А то… К Поганому болоту даже я задарма не поеду, да еще на ночь глядя, – ответил второй, хлестнув вожжами чересчур неторопливую лошадь.

– А что хоть везем-то? Что за убоина?

– Не наше это дело. Кажись, девка какая-то. Тебе-то что? Шваркнем в болотину, как приказано, и всего делов. А потом в трактир… отогреемся. Ну и холодина, брат Брейс, аж яйца звенят!

– И не говори, брат Брейс. Лето, мать его… – и он снова сплюнул.

После отъезда живодеров вдова зашла к Сириану, пожелать ему спокойной ночи. Ратман принял ее, вопреки всем приличиям, уже лежа в кровати и не собираясь даже привстать.

– Господин мой брат, всем ли вы довольны?

– Не всем. Вашего сына я встретил по дороге… там все благополучно. Чудесный малыш, крепкий, здоровый… и черный глазищи Риго. А вот с девицей вы оплошали.

– Как? – всполохнулась вдова.

– А так. Когда я ее увидел, она была еще жива. Еле-еле, но все-таки… Почему? – вопрос был задан очень спокойно, но у вдовы немедленно подогнулись и задрожали колени.

– Но… она закашлялась, и так сильно… я не успела бы принести новую порцию, нужно было срочно падать в обморок, в комнату уже спешила эта проныра экономка…

Сириан молча смотрел на родственницу.

– Хорошо. Пусть так. Теперь это уже не имеет значения. Итак, наш договор вступает в силу. Дом в Эригоне, оговоренная сумма в золоте и ценных бумагах, вашему сыну – место смотрителя складов Мизинца. И еще… от меня лично. Возьмите там, – и ратман кивнул на каминную полку. Вдова взяла небольшой ящичек, раскрыла его и радостно охнула – на темном шелке переливалось, поблескивало, посмеивалось алмазное ожерелье.

– О брат мой!.. Сколь вы щедры, сколь великодушны!… – но ратман прервал благодарственные излияния родственницы, сославшись на крайнюю усталость. На следующее утро он уехал. Вдовица же со своим пожилым сыном уже через два дня оказались на дороге в Эригон, до которого, впрочем, не доехали: их нашли в придорожной канаве, с перерезанными от уха до уха шеями и только что не раздетыми… а темный ящичек, подбитый шелком, валялся рядом. Уж очень глухие были места.

…и еще одна удача чернокнижника-недоучки.

Фолькет стоял, чуть не плача от счастья, не веря собственным глазам. Он был один и на многие мили вокруг не сыскалось бы ни единой живой души, потому что так близко к Арр-Мурра подходили только собиратели зирэ – а сейчас было не их время. Цверг огляделся вокруг зудящим, налитым кровью глазом (никакие маски не спасали от мельчайших песчинок, которыми швырялся раскаленный ветер) – позади – пустыня, впереди – отвесная стена, ржаво-бурые скалы, иззубренные как пила. Тихо, радостно вздохнув, он направился к ним.

…Сначала он добрался до Пойолы. Корабли с Муспельских островов ходили туда часто и беспрепятственно; на одном из них цверг и купил место – подешевле, прямо на палубе (поближе к бортам, ибо моряк из Фолькета был некудышный, с самой первой минуты плавания мучимый морской болезнью). В Пойоле он поотирался с неделю, якобы присматривая партию рабов подешевле, а затем, услышав от сведущих людей все, что они знали о хождениях в Арр-Мурра, отправился прямиком в Шибальбу – небольшое селение на побережье моря Покоя, западнее Пойолы. Лет сто назад Шибальба называлась совсем другим именем и была одним из главных городов империи чтитланов; Война Безумного Солнца не пощадила и ее. С течением времени развалины города облюбовали охотника за дарами пустыни, худо-бедно обжили их, приспособив под свои нужды. А нужно им было немного: добротная пристань, пара-тройка трактиров поразухабистее, постоялые дворы, пастбища для приземистых, кривоногих лошадок местной породы, прекрасно переносящих жару и жажду, возможность пополнить запасы продовольствия и воды, и проводники (для охотников помоложе, те, что постарше, обходились собственным разумением и чутьем). Имя же своего пристанища охотники заимствовали у прежних обитателей: Шибальбой чтитланы называли царство мертвых… Здесь Фолькет купил пару лошадок, обычный запас продовольствия и присоединился к одному из караванов, идущих сначала вглубь материка, а затем – краем пустыни на запад; время от времени такие вполне обычные караваны проходили через Шибальбу. Дойдя до края пустыни, цверг без особых церемоний покинул спутников и один направился к безумной земле. На третий день пути одну из его лошадей утащили песчаные волки – малорослые, тощие существа со странно изогнутыми, как щипцы для орехов, челюстями; через неделю издохла вторая. Фолькет продолжал путь с упорством, достойным лучшего применения, не чувствуя ни малейшего сомнения по поводу правильности избранного пути; ноги сами несли его, и даже во сне он продолжал ползти к заветной цели. Заплечный мешок его становился все легче и легче, пока не опустел вовсе, и Фолькет равнодушно отшвырнул его. Через день после этого он увидел перед собою ржавые пограничные скалы Арр-Мурра.

Через два часа неустанной работы Фолькет понял, что все его познания бессильны перед этими камнями. На них не действовали ни разрыв-чары, ни заклинания прямого пути, заклятие же переноса не затрагивало его самого. Фолькет опустился на песок и тихо, злобно завыл. Впрочем, сдаваться он не собирался. У него был один козырь, не в рукаве, а за пазухой.

Фолькет снял с шеи массивную цепочку, сквозь которую было продето кольцо – настоящее. Постояв немного, он протянул руку с кольцом вперед и прокричал: