Алмаз Тёмных
Шрифт:
Моя внешность… Да, наверное, я отношусь к тому типу женщин, которым грех жаловаться на свою внешность: мне не надо маскировать круги под глазами, их нет; не надо подкрашивать губы — они и так яркие. Хорошая белая кожа, правильные черты лица, густая шевелюра медного цвета и серые глаза. Мне не на что пожаловаться, когда я смотрюсь в зеркало, и когда разденусь — тоже. При росте в пять футов и четыре дюйма у меня гармоничное телосложение со всеми округлостями и тонкостями в нужных местах, а поскольку я хорошо тренирована физически, придраться не к чему вообще. Как — то вышло так, что знакомую многим девочкам стадию «гадкого утёнка» я миновала незаметно. К несчастью для меня самой, эта внешность стала для меня источником неприятностей, поставивших крест на моём интересе к противоположному полу ещё в подростковом возрасте. А уж к женскому полу меня точно никогда не потянет, так что живу себе спокойно, посылая подальше мужиков вроде Кревана. Я обойдусь без них.
Так называемый офис Кревана находился на Эбби — стрит. Я увидела, что у входа уже припаркован мой эко — байк (бюджетный мотоцикл на аккумуляторах — шустрый и не самый маломощный, так что мне хватает). В окнах второго этажа явно горел свет, пробиваясь из — под жалюзи. Значит, кто — то из ребят Бойла уже впустил туда Лоис, которая готовится к экспертизе сапфиров и, конечно, находится в полном неведении относительно последних событий.
В неведении она находилась недолго. Реакция госпожи Грин была весьма предсказуема. Испуг за меня вылился в крик: на меня, на Кревана, и просто так. А уж что было, когда пришлось сказать о заказе, касающемся некоего драгоценного камня из резиденции Владыки Тёмных! Ни слова о Тёмном Алмазе, просто редкий алмаз, и всё.
— Ты спятил, Креван! — Кричала Лоис так, что, наверное, слышно было за милю. — Ты хочешь отправить девочку в Кэслин Эльдендааль?! А если она попадётся, что тогда?!
Прим. авт.: Кэслин — от ирландского «caisle'an», замок
Было ещё много чего выкрикнуто, в том числе таких слов, за которые меня бы пилили и ругали целую неделю. Основной адресат ругательств госпожи Грин никак не реагировал на происходящее, спокойно ожидая окончания, которое, несомненно, рано или поздно должно было наступить. Лоис выдохлась нескоро.
С Лоис Грин у меня особые отношения, трепетные. Эта хрупкая, но довольно суровая дама со стильной стрижкой седых волос в буквальном смысле спасла мне жизнь…
Но прежде чем перейти к рассказу о встрече с Лоис, требуется добавить несколько печальных воспоминаний, связанных с событиями, предшествующими знакомству.
Глава 3. Госпожа Кейн и пансион «Синичка»
В марте две тысячи триста семидесятого года, в Дублине было неспокойно по очень простой причине — шёл передел сфер влияния криминальных, около — криминальных структур и война тех, кто был с ними связан. Конфликт интересов, суть которого вряд ли была понятна простому обывателю, назревал уже давно. Отдельные части города порой буквально превращались в театр военных действий, — с перестрелками, драками, убитыми и раненными.
В то время мои родители снимали небольшую квартирку на Мейн — стрит, в Клондалкине. Для нас троих этого было вполне достаточно, к тому же, моя школа — и хорошая школа! — находилась неподалёку, равно как и обширный парк, ставший любимым местом детских игр для меня и моих сверстников. Клондалкин удалён от центра города, но именно данное обстоятельство обуславливало весьма и весьма приемлемую цену за аренду жилья. Если учесть, что мои родители вдвоём зарабатывали около двух с половиной тысяч в месяц, примерно двести фунтов уплывали именно как арендная плата. Живи мы ближе к центру, пришлось бы отдавать раза в два больше, но это уже было не по средствам. Про какой — нибудь Саутсайд с богемными домиками я вообще молчу, там и тысячи в месяц мало. Дублин ведь как был одним из самых дорогих городов мира, так и остался, и Эпоха Сопряжения тут ничего не изменила.
Моё детство было обычным, как и у многих других детей, имеющих любящих родителей. Мама работала продавцом в кондитерской, а отец занимался ремонтом электронных приборов и бытовой техники в сервисном центре. Если покопаться в истории моей семьи, можно было найти личностей с иным родом занятий, и где — то в мамином шкафу лежал килт и плед с орнаментом клана Барнетт, — вещи, напоминавшие о прошлом её рода. Пришли другие времена, и прошлое лишь иногда давало о себе знать в виде слабого огонька семейных воспоминаний и легенд.
Этот весенний вечер должен был стать для нашей семьи обычным, как всегда. К тому времени, как родители возвращались домой, я уже обычно приходила из школы, чтобы помочь маме с ужином. Так было и промозглым мартовским вечером, когда за шумом дождя не было слышно другого шума, происходящего буквально на соседней улице. Там находилась кондитерская, где работала мама. Отец заходил за ней, и они вместе шли домой… Именно там произошла бандитская перестрелка, стоившая жизни нескольким прохожим, не успевшим укрыться. Полиция прибыла на место, когда всё уже было кончено.
Родителей в тот вечер я так и не дождалась.
Так бывает — жизнь рушится в один миг, и ты ничего не можешь с этим поделать. Ни слёзы, ни сожаление, ни страстное желание повернуть время вспять — ничего не может помочь, и осознание собственного бессилия обрушивается на вас, как поток мутной и холодной воды. А если в этом мутном потоке оказывается девочка, которой только тринадцать лет, шансов выплыть, без потерь для душевного равновесия, нет никаких.
Последующие две недели пролетели как в тумане, и у меня осталось стойкое ощущение, что события идут своим чередом, а я не принимаю в них никакого участия. Молчаливое сочувствие соседей и знакомых родителей, организация кремации, сообщение каким — то родственникам мамы в Шотландию, в Абердиншир… Социальные службы так и не получили ответа от тамошней нашей родни, в связи с чем мне предстояло отправиться в определённое детское учреждение — за неимением ближайших родственников в Ирландии. Сложно сказать, осталась ли в живых эта родня вообще.
Съёмную муниципальную квартиру нужно было освободить, и отдельные дорогие и памятные вещи позволялось хранить на складе социальной службы до моего совершеннолетия. Я почти ничего не взяла с собой, чтобы не предаваться воспоминаниям о прежней жизни слишком часто и не плакать по ночам в подушку.
Не стану утомлять вас подробностями семи месяцев проживания в государственном приюте Дублина — это типичное учреждение подобного рода, с отдельными классами для мальчиков и девочек, — как и в простой школе, — серое, скучное, безликое, правильное. Смутная надежда на ответ шотландских родственников вскоре приказала долго жить, и я смирилась с этим фактом, обзавелась двумя — тремя подружками, и основные свои усилия направила на учёбу. Так хотели бы родители, вне всяких сомнений.
И тогда жизнь рухнула во второй раз.
Как — то утром дежурная воспитательница, мисс Эрлих, которую мы за глаза звали Щепкой (прозвище, с лихвой описывающее душевные и внешние достоинства его обладательницы), позвала меня в кабинет директора. Директор, господин Грэхам, пожилой дядька с вечно заспанным видом и неприятным взглядом чересчур прозрачных, рыбьих, глаз, разговаривал с какой — то посетительницей. Поначалу у меня ёкнуло сердце — я решила, что мамина троюродная кузина из Шотландии, наконец, решила забрать меня к себе. Однако, присмотревшись к гостье, я поняла, что никаких родственных связей между нами не имеется.
остья была очень высокой, тонкой в кости женщиной лет тридцати — тридцати пяти, чья фигура и лицо были изрядно «подправлены» с целью добиться увеличения частей, на которых сэкономила природа. Не надо даже сильно напрягать мозги, чтобы догадаться: губы, грудь и попа. Судя по выражению лица господина Грэхама, эти улучшения воспринимались им на «ура». Дополняли образ женщины: чёрные гладкие волосы, спадающие до лопаток, броский макияж и яркий разноцветный маникюр, туфли на высоченных каблучищах. Мне сразу вспомнилось, как мама говорила, что гламурная лаковая обувь днём — полный отстой. Как — то не вязался со всеми этими деталями строгий деловой костюм в серую и чёрную клетку.