Чтение онлайн

Однако мне суждено было убедиться в обратном на собственном опыте. С ноября 1985 года по январь 1990 года я стала живым свидетелем того, как совершенно невинный человек медленно, но верно умирал от отравления, подстроенного правительством Соединенных Штатов. Мне самой надели наручники и кандалы в американской тюрьме за преступление, которого никогда не было.

Ошо, как любой гений, оказался впереди эпохи. Все, что он говорил, воспринимать было трудно. Его слова доходили не сразу, нужно было время, чтобы переварить сказанное им. Его терпение было просто феноменальным. Что должен чувствовать человек, который говорит изо дня в день, а люди его не понимают? Видеть по их лицам, что они просто спят на ходу и способны взять лишь один процент из того, чем он готов с ними поделиться, и продолжать говорить… Ошо говорил целых тридцать лет. Порой он проводил по пять дискурсов в день.

В конце 1980 года он начал рассказывать нам о новой общине. В то время мы собирались переехать в Кутч, в Индии. Он сказал нам, что на территории общины будут два озера, там выстроят пятизвездочный отель, торговый центр, дискотеку и помещения, в которых смогут одновременно находиться до двадцати тысяч человек. Мы смеялись над его словами от всего сердца. Нам казалось это невероятным. «В новой общине…» стало дежурной фразой. Были даже сделаны майки и бейсболки с такой надписью. К счастью, мы не заключали пари, и нам не пришлось брать свои слова обратно, когда все сбылось!

В конце семидесятых каждое утро Ошо проводил спонтанные дискурсы. Впрочем, они всегда были спонтанными. Не понимаю, почему ни один журналист никогда не обращал внимания на этот факт. В восемь утра Ошо входил в аудиторию и говорил в течение примерно часа или полутора. Однажды он признался, что даже сам не знает, что скажет в следующий момент, и что слушает свою речь так же, как и мы. Его слова записывали и превращали в книги. Таких книг он «наговорил» около семисот.

В эти годы (1975–1981) вокруг Ошо было много молодых, таких же, как я, «детей цветов»{ Хиппи. – Примеч. пер.} шестидесятых. Длинноволосые, в развевающихся одеждах, без нижнего белья мы были очень молодыми во всех смыслах. Наша обусловленность только-только начала ломаться, наше сознание начало расти, и мы обладали определенной невинностью и наивностью. Мы были какими-то не от мира сего: детьми нового, только что открытого нами же самими измерения духовности. В начале 1981 года я сидела на дискурсах и без всяких причин плакала и плакала. Мое лицо было красным от слез, но меня это ни капли не смущало. Я плакала и плакала, сама не зная почему, целую неделю.

Для меня так и осталось загадкой, каким образом какая-то наша внутренняя часть всегда знает, что происходит.

Тогда у Ошо начались сильные боли в спине. К нему вызвали врача из Англии. Тот приехал, но ничем не смог помочь Ошо. Боли в спине у него продолжались, и он не мог проводить дискурсы и даршаны в течение нескольких недель. Это было началом его трехлетнего молчания.

Когда Ошо вновь смог двигаться, он стал приходить к нам каждое утро, и мы просто сидели вместе, слушая прекрасную музыку. Многие вспоминают, что музыка звучала чудесная, и то было особое время в их жизни. Но только не для меня. Мне было страшно. Меня переполняли смутные предчувствия, что вот-вот случится что-то ужасное.

И оно случилось.

Ошо уехал в Америку.

1 июня 1981 года, Нью-Йорк.

Ошо уезжал из Индии вместе с двадцатью саньясинами. Желая попрощаться с Мастером, ученики образовали своего рода «коридор» через весь ашрам – от порога его комнаты до самой машины. Они стояли в тишине, сложив руки в намасте. Ошо сел в «мерседес» вместе с Вивек и доктором Девараджем.

Вивек, которая своей детской непосредственностью иногда скрывала силу характера и умение справляться с любой ситуацией, и Деварадж – высокий, элегантный и седой, – вместе они составляли интересную пару.

Я уехала через час после них. Никогда еще так ясно я не ощущала присутствие смерти. Мне казалось, что община умирает. В каком-то смысле так оно и было, потому что впоследствии она сильно изменилась и уже никогда не была прежней. Да она и не могла бы стать прежней. В общине мы ощущали единство, мы были единой энергией, единым организмом. Во время даршанов и медитаций мы составляли одно большое целое. А жизнь разбросала нас по всему миру, и меня это сильно расстраивало. Но, вероятно, мой путь должен был состоять не только из блаженного медитирования в магической обстановке, свободных нарядов и отсутствия интереса к тому, что творится в остальном мире. Моему внутреннему алмазу нужна была огранка. Огранка эта оказалась похожей на хирургическую операцию.

В самолете компании «Пан Американ» Ошо, Деварадж, Вивек, повара из ашрама и уборщица Нирупа расположились на верхнем этаже в салоне первого класса. Впервые за долгое время Ошо лишился почти стерильных условий, которые были для него созданы в Пуне. В надежде уменьшить запах парфюмерии и сигарет, оставшийся от прежних пассажиров, мы сделали все, что было в наших силах, старательно вычистив салон и положив на сидения белые покрывала.

Было странно видеть Ошо в самолете, да еще летящим не куда-нибудь, а в Америку. Из всех возможных мест он выбрал именно эту страну. Я испытывала смешанные чувства. Было очень интересно, что ожидает нас впереди, и в то же время грустно расставаться с друзьями и с моей любимой Индией. Два брата, которые учили нас в Пуне карате, оказались фотографами. Они бегали с одного этажа на другой, сообщая нам невероятные новости относительно того, что происходило наверху: например, что Ошо пьет шампанское. По крайней мере, держит в руке бокал.

Шила тоже была с нами – она должна была стать секретарем Ошо во время его пребывания в Америке. Оскорбив одного из стюардов, она переключилась на стюардессу. В считанные минуты вся команда, обслуживающая салон второго класса, превратилась в наших врагов. Шила попыталась объяснить, что не хотела никого оскорбить, назвав стюарда евреем, что она замужем за евреем, да и сама тоже еврейка… но поздно. Ее грубое обращение сделало свое дело. Меня поведение Шилы не удивило. Она была неграненым алмазом. Зная Ошо и то, как он взаимодействует с людьми, я понимала, что он видит самую суть человека и не обращает внимания на его личность. Он видит наш потенциал, нашего внутреннего будду, и верит в наши высшие способности. Я часто слышала, как он говорил: «Я доверяю своей любви. Я верю, что моя любовь способна вас преобразить».

В аэропорту Нью-Йорка нас встречала Сушила. За характер и внешность ее прозвали «матерью всея земли». Сушила была прямолинейной и, в общем, довольно крепким орешком. Я встречала ее только в аэропортах. На этот раз у меня возникло впечатление, что она была начальником отделов таможни и багажа. Казалось, что все носильщики работают исключительно на нее, а когда мы заполняли таможенные декларации, она была буквально везде. Я очень волновалась, пока мы с Ошо пробирались сквозь хаос аэропорта и пытались защитить его от запахов, которые могли вызвать у него приступ астмы. В Пуне он задыхался от слабейшего аромата чьих-нибудь духов или от запаха новых штор. Физически он был очень хрупок, особенно сейчас, когда его мучили страшнейшие боли в спине. Что бы мы делали, если бы администрация аэропорта нас задержала? Однако все наши переживания никак не отражались на самом Ошо. Он спокойно шел по залу, совершенно не глядя по сторонам. Я подумала, что он настолько удовлетворен самим собой, что все происходящее вокруг его не задевает.

И вот мы, наконец, выбрались из аэропорта и оказались в Нью-Йорке! Я не верила своим глазам!

Путь до Нью-Джерси стал для меня настоящим потрясением. На улицах не было ни души, не было даже бродячих собак, одни дома да машины, и никаких признаков жизни на много миль вокруг. Небо было неподвижно серым: ни облаков, ни солнца. Эта местность была абсолютной противоположностью Индии, где посреди перенаселения и бедноты пульсировала красочная и сочная жизнь. Я смотрела на пустынные улицы Нью-Джерси, и в какое-то мгновение меня охватила паника. Я вдруг подумала, что случился атомный взрыв и все умерли.

По извилистой дороге мы ехали и ехали вверх по склону через сосновый лес и, наконец, добрались до замка. На вершине небольшого холма, вокруг которого раскинулись луга и леса, мы остановились. Замок состоял из башни с балюстрадой с круглыми свинцовыми окнами и витражами. Дальше дорога вела к монастырю. Он стоял прямо перед воротами замка, а в лесу можно было встретить монахов в белых церковных одеждах. Все это напоминало мне сказку братьев Гримм, ожившую посреди пригорода Нью-Джерси.

Уставшая и потрясенная, я села на поляне в окружении примерно тридцати саньясинов. Ожидая прибытия Ошо, мы вскоре повалились в кучу и уснули. Вдруг кто-то крикнул, что он едет. Подняв сонные тела, мы сложили руки в намасте. Все казалось необычным и новым. Мне с трудом верилось в то, что я летела с Ошо на самолете, что сидела на поляне, ожидая его приезда, и видела его, можно сказать, впервые.