Чтение онлайн

До нас доходили слухи о Раджнишпураме. Я слышала, что американские власти конфисковали нашу собственность и объявили нас банкротами. Саньясины сотнями покидали город. Они уезжали вообще без денег. Мне казалось, что в мире началась война, когда семьи и друзья вынуждены расставаться и уезжать куда-то очень далеко друг от друга. Почему-то я думала, что наш город будет существовать вечно. Сидя на скамейке, я вспоминала, как мне было плохо, когда мой мужчина ушел от меня к другой женщине. Если бы только я знала тогда, что Раджнишпурама когда-нибудь не станет, я бы не тратила время зря, а наслаждалась бы жизнью в этом замечательном городе. Я думала о смерти, о том, что в один прекрасный день она, подобно американским властям, придет и заберет мою жизнь. Я поклялась себе, что не буду думать о прошлом и жалеть о том, чего больше нет. У нас так мало времени для счастья.

Однажды какой-то журналист спросил у Ошо:

– Скажите, а вы чувствуете ответственность за своих саньясинов, которые жили в вашей коммуне, вкладывали в ее развитие огромные деньги? Некоторые из них потратили все свое состояние. Люди жили в общине и работали на нее, не жалея ни сил, ни времени.

– Ответственность для меня – это нечто индивидуальное, – ответил Ошо. – Я могу быть ответственным только за свои действия и мысли. Я не могу отвечать за дела и мысли других людей.

Вы говорите, что некоторые вложили в общину целое состояние, я же вложил в нее всю свою жизнь. Так кто из нас ответственен? Они не ответственны за то, что я отдал им свою жизнь. Их деньги не ценнее моей жизни. Обладая жизнью, я могу найти тысячи таких, как они. Обладая деньгами, они не найдут человека, подобного мне.

Но я не считаю, что они должны отвечать за мою жизнь. Это была моя радость, я испытывал любовь каждое мгновение, и я буду и дальше отдавать свою жизнь людям до последнего вздоха, никакого не заставляя при этом чувствовать вину или необходимость нести за меня ответственность.

В первую неделю декабря к нам приехал Сарджано. Он хотел взять у Ошо интервью для одного журнала. Сарджано был итальянцем и одним из самых экспрессивных учеников Ошо. Благодаря своему таланту фотографа он постоянно поддерживал связи с миром прессы. Он много лет провел рядом с Ошо. После того, как он написал об Ошо статью, он договорился с одной телевизионной компанией, что та снимет про Ошо документальный фильм. Сарджано был знаком с Энцо Бьяджи, работавшим на национальном итальянском телевидении. Бьяджи был известным итальянским режиссером. Кроме фильмов, у него еще было свое шоу, которое называлось «Огни рампы». Индийское посольство отказало Бьяджи в визе, и для меня это было первым сигналом того, что Индия, как и любая другая страна, тоже не способна распознать Будду. Генеральный прокурор Соединенных Штатов Чарльз Тернер довольно ясно дал понять, что американское правительство заинтересовано в том, чтобы изолировать Ошо от всего мира, закрыть доступ к нему иностранных учеников и журналистов и ограничить свободу слова. Очевидно, американцы хотели, чтобы Ошо прекратил свою работу, чтобы его послание миру не было услышано. И Индия явно находилась под их мощным влиянием.

Время шло. Я целыми днями занималась стиркой. Моя нынешняя прачечная сильно отличалась от той, что была у меня в Раджнишпураме! Здесь я стирала белье в ванной комнате, устроенной в индийском стиле. В моем распоряжении было только ведро, а из одного-единственного крана текла вода желто-коричневого цвета. Я развешивала белье и ставила вниз тазы, чтобы в них стекала вода. Гладить белье приходилось в прилегающей спальне прямо на кровати. Вскоре красивые наряды Ошо стали терять форму и белизну, потихоньку пропитываясь запахом Кулу. К счастью, через пару недель должна была начаться зима, и тогда не будет ни электричества, ни воды, только талый снег.

Ошо давал интервью дважды в день. Обычно мы сидели на улице рядом с его домом и слушали, что он говорит. Позади нас шумела река, и бледный солнечный свет озарял наши лица. Однажды я слышала, как он сказал: «Трудности делают вас сильнее». Его терпение по отношению к журналистам было просто нескончаемым. Многие представители индийской прессы перебивали его, чтобы выразить свое согласие или несогласие. Я никогда не видела ничего подобного, а некоторые из их замечаний были просто уморительными.

Нилам и ее дочь Прия приехали к нам из Раджнишпурама. Они жили с Ошо уже пятнадцать лет, с самого рождения Прии. Они обе были очень красивыми и выглядели, как две сестры. Как и многие индийские ученики Ошо, они идеально сочетали в себе черты Запада и Востока.

В тот день, когда мы все девятеро уехали продлевать визы у мистера Неджи, начальника полиции в Кулу, Нилам должна была принести Ошо обед и сопровождать его во время прогулки. Мы приехали в Кулу и прямиком отправились в полицию. Встреча была чрезвычайно приятной. Мистер Неджи с удовольствием напоил нас чаем. Видно было, что он очень рад нашему приезду. Он рассказал нам целую кучу историй про то, как местные медведи задирают нерадивых туристов. Относительно нашего дела мистер Неджи заверил нас, что проблем никаких не будет, мы пожали друг другу руки и счастливые отправились в Спан.

На следующий день, 10 декабря, ко мне в комнату зашел Деварадж и сообщил, что нам не продлили визы. У меня закружилась голова, и я села на кровать. Как же так? Меня насторожило то, что нам так быстро дали ответ. Я подумала, может быть, они сочли наш случай важным и не терпящим отлагательств. В индийских государственных инстанциях никогда ничего не делалось быстро. К тому же из-за приближающейся зимы было практически невозможно куда-либо дозвониться. Например, связаться по телефону с Хасьей в Дели было настолько трудно, что однажды она просто села в самолет и прилетела к нам, чтобы обсудить все детали, и это оказалось гораздо эффективнее. Погодные условия ухудшались, и регулярные авиарейсы в Дели были отменены.

В тот же день в Спан пожаловали полицейские. Они собрали всех иностранцев и поставили в наших паспортах штамп, на котором значилось: «Предписано немедленно покинуть Индию». Вивек, Деварадж, Рафия, Ашу, Мукта и Хардис разминулись с полицейскими буквально на несколько минут, поскольку вся компания накануне отправилась в Дели. Они хотели подать еще одно прошение в надежде, что им все же продлят визы. За день до того, как они уехали, я слышала разговор Вивек с Нилам. Оказывается, Ошо сказал Вивек, что если нас всех будут депортировать из страны, то он поедет с нами. Вивек просила Нилам: «Пожалуйста, не позволяй ему ехать с нами. По крайней мере, в Индии он в безопасности».

Хасья и Анандо пытались добиться встречи с местными властями в Дели. Тогда министром внутренних дел был Арун Неру, человек, от которого зависело непосредственное решение, но встречу с ним постоянно откладывали. Когда Хасье и Анандо все же удалось с ним встретиться, он сказал им в приватной беседе, так сказать, «конфиденциально», что им следовало бы искать виновника возникших проблем среди своих же саньясинов. Оказывается, Лакшми написала в министерство письмо, в котором подробно рассказывала об иностранных учениках Ошо. Мистер Неру зачитал несколько строк из ее письма: «Необходимости в том, чтобы иностранные ученики заботились об Ошо, нет». На самом деле, необходимость в этом была и очень большая. Это было важно даже не столько для жизни Ошо, сколько для его работы. Как-то Ошо сказал: «Мои индийские ученики будут медитировать, но ничего для меня не сделают. Мои же западные ученики сделают для меня все, но не будут медитировать». Тогда я не поняла смысла его слов. Но позже все стало очевидным.

В тот день как раз перед тем, как Ошо собирался прогуляться вдоль реки, я услышала какой-то шум. Я пошла посмотреть, что происходит, и перед въездом в Спан увидела целое столпотворение. Прямо на моих глазах служащие Спана тщетно боролись с огромной толпой пьяных сикхов, приехавших на автобусе. Эти парни были настроены агрессивно, они кричали, что хотят видеть Ошо.

Я бросилась к дому Ошо. Он уже стоял на крыльце и ждал меня. С дороги его было прекрасно видно. Едва переведя дыхание, я попросила его вернуться в дом, потому что там приехал целый автобус пьяных, безумствующих сикхов. Когда мы вошли в дом, я закрыла шторы. Начался дождь, и в комнате стало совсем темно. Я посмотрела на Ошо, он сказал:

– Сикхи! Но я никогда не говорил ничего плохого о сикхах. Глупость какая-то! Что им нужно? – Он сел на край дивана, ссутулился, тяжело опустил голову и сказал: – Этот мир безумен, какой смысл жить?

Я никогда не видела его в таком настроении. Он всегда был умиротворен. В тюрьме, да и потом, когда он узнал об окончательном закрытии его общины, он был абсолютно спокоен. Но теперь… Он не грустил и не злился, он просто устал, очень сильно устал. Он сидел и смотрел в никуда. А я стояла рядом, словно замороженная. Я не знала, что сказать и что сделать. Что бы я ни сказала, все было бы слишком поверхностным. А любой мой жест оказался бы бессмысленным. Мне в голову пришла мысль, что он волен чувствовать себя, как захочет, и что я не должна ему мешать. Так мы промолчали некоторое время, слушая, как шум дождя заполняет комнату. Мне казалось, что я стою на краю пропасти и вижу перед собой одну лишь бездонную темноту.