Чтение онлайн

Только теперь графиня поднялась с постели и, на ходу застегивая халат, подошла к фуршетному столику. Все еще молодая, миловидная и статная, она буквально привораживала Арсена очертаниями своих бедер и грудяшек. Как только она вновь предстала во всей красоте своей фигуры, Свирепый Серб понял: все, о чем они только что говорили, не имеет никакого смысла. Это был разговор о чем-то неестественном, что противно самой человеческой природе. Альберта наполнила свой бокал вином и молча, задумчиво глядя в окно, опустошила его, так и не предложив гостю присоединиться к пиршеству.

— Свой выбор я сделала еще в юности, — четко и твердо произнесла она, не обращая внимание на то, что Арсен уже надел плащ и стоит у двери. — Иной Германии, кроме «Германии фюрера», я не вижу и видеть не желаю.

Деревушка, через которую они проезжали, казалось, принадлежала совершенно иному миру — не ведавшему ни побед, ни поражений. Никаких руин, никаких пожарищ. Аккуратные домишки посреди ухоженных усадеб, загоны для овец на склонах гор, возле каждого из которых виднелись хижины чабанов, складские помещения и каменные надстройки колодцев, сооруженных прямо над родниками, вода из которых струилась по каменным желобам…

Наверное, она так и оставила бы после себя впечатление некоей картинной патриархальности, только слишком уж много — не менее двух батальонов — солдат скопилось в ее предгорной части, устроив себе привал под защитой скал, между речкой и небольшим лесом.

— Не кажется ли вам, комендант, что многовато частей шляется здесь, по баварским тылам, — нарушил обет молчания Шауб, — в то время, когда на фронте катастрофически не хватает солдат?

— Извините, обергруппенфюрер, но эти находятся уже вне территории «Альпийской крепости», — решительно объявил Штубер, хотя никакой уверенности в том, что действительно находятся вне территории, у него не было.

— И тем не менее… Почему служба СД и полевая жандармерия не занимаются ими?

— Занимаются, да только у каждого из командиров свое объяснение. А главное, никто не знает, каким образом наказывать все эти «шляющиеся части», куда их теперь направлять и вообще есть ли смысл бросать их в крематорий передовой?

— «В крематорий передовой», — задумчиво повторил Шауб, думая о чем-то своем. — Правильно сказано, штурмбаннфюрер.

— Всех, кто оказывается в зоне «Альпийской крепости», я тут же зачисляю в состав гарнизона, а затем определяю для них место дислокации. Офицеры воспринимают это чуть ли не как спасение — своих солдат и свое собственное.

— Агония рейха. Говорят, что вечных империй не существует. Но кто бы мог предположить, что агонию Третьего рейха придется пережить его творцам? Противоестественно как-то. Зачем только мы поперлись в эту Россию?! Под нашей властью была половина Европы! Что нам еще нужно было? Как-то я сказал об этом фюреру, добавив, что мы спокойно могли дождаться, когда Советский Союз рухнет под ударами подневольных ему наций. Мы бы только поддерживали их освободительные движения и ждали, когда освободится путь к Волге.

— Фюрер, естественно, обиделся?

— Может, и обиделся, — невозмутимо передернул плечами Шауб. — Но воспринял мои слова без гнева и истерики. Долго молчал, а затем угрюмо произнес: «Если бы все это можно было переиграть, Шауб! Если б только можно было… переиграть!». И тут же потребовал, чтобы сказанное им оставалось между нами. Вам я сказал об этом, лишь как «человеку Скорцени», которого бесконечно уважаю.

На выезде из деревни, когда дорога заползла на небольшой перевал, их остановил патруль полевой жандармерии. Выяснив, что в машине находится личный адъютант Гитлера, пожилой лейтенант не только не успокоился, а, наоборот, занервничал.

— Я должен доложить о вас по рации своему командиру, — сказал он, склоняясь так, чтобы заглядывать в машину.

— Зачем?

— Нам зачитали приказ фюрера: задерживать всех тех чинов, которые обязаны быть в эти дни в рейхсканцелярии, и сообщать о них в рейхсканцелярию. Если не будет подтверждено разрешение на их отъезд из Берлина, к ним следует относиться, как к дезертирам, — устало проговорил старший патруля, не обращая при этом никакого внимания на сидящего за рулем Штубера, словно давно привык к тому, что в водителях сейчас пребывают штурмбаннфю-реры.

Лейтенант явно боролся со сном и, даже глядя на обергруп-пенфюрера, вел себя так, словно вот-вот опустится на травянистую обочину и уснет.

— Но я нахожусь здесь по личному приказу фюрера! — возмутился Шауб. — Выполняя его секретное задание.

— Из чего это следует?

— Из приказа самого фюрера, — несказанно удивился его недоверчивости Шауб.

— Письменного?

— Вы разговариваете с обергруппенфюрером СС, личным адъютантом фюрера.

— Это мы уже выяснили, — все так же сонно заметил лейтенант. — Где письменный приказ фюрера, позволивший вам оставить рейхсканцелярию и Берлин?

По тому, с каким гневом и ужасом Шауб взглянул сначала на лейтенанта полевой жандармерии, а затем — на него, Вилли Шту-бер понял: шефу адъютантов фюрера в голову не пришло, что кто-то решится не верить ему на слово, что кто-то потребует от него письменного подтверждения приказа фюрера.

За многие годы «придворной жизни» обергруппенфюрер так привык к чинопочитанию и к тому, что перед ним все лебезят точно так же, как перед самим фюрером, что совершенно упустил из виду: положение в стране, взгляды людей, их понимание дисциплины и военного режима, а следовательно, и восприятие высших чинов рейха, — катастрофически изменились.

Это раньше появление в такой глуши личного адъютанта фюрера должно было восприниматься почти как явление Христа народу, а теперь оно вызывает всего лишь подозрение: не сбежал ли этот высокий чин из бункера фюрера без его согласия? Причем Штубер и сам поймал себя на том, что обязан был сначала проверить полномочия Шауба, поинтересоваться, на каком основании он оказался на самолете, совершившем посадку на секретном аэродроме «Альпийской крепости».

Однако злорадствовать по поводу ситуации, в которой оказался Шауб, а тем более — посыпать голову пеплом в связи с собственным головотяпством, было поздно.

— Почему бы вам, лейтенант, не поинтересоваться, а кто сидит за рулем? — жестко спросил он.

— Сделаю это, как только разберусь с господином, сидящим рядом с вами, — нагло ответил полевой жандарм.

Штубер вдруг вспомнил о своем реальном противнике в лесах Подолии — русском диверсанте Беркуте, который, очевидно, десятки раз оказывался в подобных ситуациях. На какое-то время он словно бы перевоплотился в храброго, волевого лейтенанта, бывшего коменданта того самого дота «Беркут», остатки гарнизона которого по его, Штубера, приказу были заживо замурованы.