Чтение онлайн

Но больше никаких ран, не считая разбитой головы и нескольких ушибов и ссадин, он на себе не нашел, и после того, как подошедший смуглокожий солдат дал ему напиться воды, понял, что чувствует себя не так уж плохо для того, кто второй раз за жизнь потерял одну и ту же ногу. У бергичевцев были сильные лекарства, и для него их не пожалели.

Другим, судя по крикам и стонам, повезло меньше; с ночи – так говорили – девять человек умерли.

Сосед со старческим скрипучим голосом не имел обеих рук и оказался неожиданно молод. Деян долго не мог припомнить, где видел его прежде; только потом в памяти всплыла дорога к Нелову и опрокинутая телега. Его звали – так он представился – Этьеном, и он был единственным в палатке офицером.

– Из какого ты отряда? – спросил он. – С виду парень приметный, но я тебя не помню.

– Прибыл в последнюю ночь: приписали в Горьевский, к Альбуту из епископской охраны; его тоже отправили туда, – сказал Деян.

Услышав имя капитана, Этьен скривился и больше вопросов не задавал. Но отвечал охотно, в отличие от других.

– Кое-кто видел, что твоей раной занимался Сам, – объяснил он, поглядывая на двоих стражников у входа в палатку. – Ты тут давно уже… с прошлого утра, считай. Я уже думал, не очнешься.

– Сам?.. – недоуменно переспросил Деян.

– Они, – Этьен поворотом головы указал на стражников и перешел на шепот, – называют его Марагаром: «меченым» по-ихнему. Кланяются ему, как отцу. А наши считают бесом во плоти. Знамо – чушь это, ну, про беса. Но смотрит этот Марагар так, что в дрожь бросает. И зачем мы ему – бог весть.

– Понятно, – сказал Деян.

Ему подумалось, что настоящему – пусть и сказочному – герою после путешествия в обществе бывшего Старожского князя и беседы с гроссмейстером ен’Гарбдадом пристало бы оказаться на приеме у самого барона. Но он был ненастоящий: никто из ниоткуда, калека из сожженного села. Поэтому ему выпал не барон и не король, а искавший совсем не его, одержимый местью иноземец-лекарь.

На что, впрочем, грешно было жаловаться: в другом случае он бы умер от вызванного разлагающейся плотью заражения – и это тоже был бы вполне подходящий для его нелепой истории конец.

– А чем завершилось сражение? – спросил Деян. – Я получил по голове, когда конники брали нашу вторую линию: больше ничего не помню.

Этьен аж присвистнул и сел на горе тряпья, заменявшей ему постель.

– Завершилось! – Его бледное, с нездоровым румянцем на щеках лицо приняло странное выражение. – Ох, не думаю…. После того, как Бергич нас с холма выбил, такое закрутилось – если б сам не видел, не поверил бы. Река, представь, ну…

Этьен отчаянно взмахнул культями, силясь жестом показать то, что не мог выразить словами; заскрипел зубами от боли – но продолжил:

– Когда пришел приказ отступать, многие наши уже на полпути к переправе были. Стали переправляться – и тут река обмелела; ну, наши на другой берег – бегом! Подобру-поздорову и убрались, кроме тех, кто возы и штаб оборонял. Синезнаменные – за ними, добивать, а тут вода возьми да вернись и перед носом им как волной – р-раз! И чудища из той воды полезли, то ли волки, то ли вовсе не пойми что… Я только издалека видал: красота и жуть!

Деян безотчетно кивнул: эти два слова описывали тварей мертвой повертухи довольно точно, а что речь именно о них – он не сомневался. Услышанное мало удивило его: Голем был слишком беспокойным человеком, чтобы остаться в стороне и помереть тихо, когда происходит что-то значительное.

– Бергичевцы – назад, и тут свет на все небо загорелся, – продолжал тем временем Этьен. – Узоры чудные и письмена. Вроде буквы, а не прочесть. Потом еще один узор такой: похож, да не то ж. И еще, и еще… Перед тем как сюда попасть, я слышал, как генералы между собой говорили: вроде бы главное их чародейское общество вмешалось и повелело начать переговоры. Сколько б офицеры ни орали, а простые колдуны войсковые запрету подчинились, что наши, что Бергичевские; такой у них порядок – со старшими не спорят… А без колдунов генералы драться продолжать не дураки. Тем паче, когда такое творится, что на людей чудища водные бросаются. Так все и остались стоять: наши – на одном берегу, а Бергич – на другом. Дальше тут уж никто не знает; вродь-бы сговорились о перемирии на время. А настоящие переговоры после пройдут… Между бароном, королем Вимилом и чародеями. Нам тут, ясное дело, не говорят ничего: уже и то диво, что лечат да кормят.

– Ну а ты-то как здесь оказался? – спросил Деян. – Раз был на холмах до конца.

– Мы по генеральскому приказу ящики со скарбом и зельями чародейскими с холма спускали и на плоты грузили: бергичевцы нам не мешали, боялись тварей из воды. Но тут два ящика возьми да взорвись. Его Превосходительство Алнарон рядом стоял – головы лишился. А я – вот… – Этьен горестно поднял культи. – Я сперва в сознании был. Мне локти шнуром перетянули, да так и оставили: думали, все равно не выживу; не до меня было. А бергичевцы подобрали. Но что мне без рук? На нож – и то не бросишься. Может, они из добрых побуждений нас, изувеченных, лечить берутся – только зря они: все одно, не жизнь это.

– Если не помрешь – привыкнешь, – буркнул Деян.

Известие о смерти Алнарона – толком не знакомого и неприятного ему человека – отчего-то раздосадовало его. Смерть без разбора выкашивала всех вокруг; даже у Этьена горели щеки и блестели глаза от лихорадки. Голем не смог бы провернуть трюк с рекой, не использовав оставленное Яном Бервеном зелье, а значит, сейчас умирал или уже был мертв. Только о гроссмейстере ен’Гарбдаде беспокоиться не приходилось: похоже, старику на роду было записано пережить всех своих сподвижников.

– Не от хвори помру, так с голоду, – сказал Этьен, откинувшись на служившее ему постелью тряпье. – Кому я такой нужен, сам штаны спустить не могу? В отчий дом нахлебничать не пойду: лучше уж тут помереть.

Деян пожал плечами: возразить было нечего.

– III –

Четверо солдат – по смуглой коже Деян предположил в двоих из них хавбагскую кровь – втащили в палатку бадью с жидким супом и по очереди накормили из нескольких долбленых мисок всех, кто мог есть; ложек не было – приходилось хлебать так. Этьен есть отказался, а когда солдат попытался напоить его супом силой – ловким ударом головы выбил миску.

После еды Деян задремал, но крепко заснуть ему не дали: один из солдат – угрюмый мужчина по имени Хансек – растолкал его и указал на выход, у которого теперь топтались двое с носилками. Это были уже не бергичевцы: такие же пленные дарвенцы, поглядывавшие на изувеченных товарищей с ужасом и каким-то брезгливым сочувствием.

– С тобой говорить хотят. Велено доставить, как очнешься. – Хансек жестом подозвал дарвенских санитаров с носилками.

– На носилках мертвяков таскайте, а я еще живой, – сердито сказал Деян. – Дай костыль или крепкую палку: сам встану.

После еды слабость в теле уже не казалась непреодолимой, а уж ковылять на одной ноге ему было не привыкать.

Хансек, рассудив, что препираться выйдет дольше, отдал приказ, и вскоре один из дарвенцев вернулся с парой грубо сколоченных костылей. Встать получилось лишь с третьего раза – но после нескольких шагов головокружение почти прошло: осталась только слабость и дурнота. Деян удовлетворенно хмыкнул.

– Ну, веди, чего вытаращился? – сказал он Хансеку, наблюдавшему за ним с недоверчивым изумлением. Бергичевца не сложно было понять: новоявленные калеки, ослабевшие от кровопотери и болей, растерянные, не понимающие, как держать равновесие, наверняка никогда прежде так быстро не вставали. Но не объяснять же было, что он проходит это уже во второй раз? И что «боевая рана» его – не рана вовсе.