Чтение онлайн

– Рибен! Прости, что перебил вопросом, - окликнул Деян чародея, пока тот окончательно не ушел в себя.
– Так чем все закончилось с этими самыми хавбагами?

– Ничем: можно сказать, оборвалось на полуслове.
– Голем вздохнул.
– Я так и не запросил отставку: собирался, но... Кроме всех других причин, была еще одна, по которой для меня казалось предпочтительным полжизни - не более и не менее - проводить на Островах, где я мог на время укрыться от самого себя и откуда мог возвращаться на материк, прикрываясь служебной необходимостью и не тратя чересчур много времени на дорогу. Все случилось давно, когда я еще носил у пояса маршальский жезл. К году своего первого отъезда на Острова я был женат уже много лет - и половину из них проклинал себя за это. Я забывался вином, которое мне поставляли с Дарбанта, и работой; ни Джеб, ни Венжар, ни Марфус, ни кто-либо другой не могли мне помочь, да и, по правде говоря, не считали это нужным; а я мучился невозможностью исправить непоправимое. Сказка твоей знахарки настолько далека от правды, Деян, насколько это возможно, при том, что она имеет хоть какое-то к ней отношение.
– Голос Голема неуловимо переменился.
– Правда в том, что Радмила никогда не любила меня. А я... Я только перед самой церемонией удосужился поинтересоваться именем будущей жены: наш брак был заключен по расчету, который к тому же к нам двоим имел мало отношения. Отец Милы владел несколькими крупными фабриками и угольными шахтами на юге. Он хотел породниться со знатью, выгодно пристроив дочь, а Венжару позарез нужна была его поддержка в каком-то длительном и важном предприятии; сейчас не припомню даже, в каком. Но сам Венжар был бадэйцем по крови и совсем не ладил с женщинами - я уже говорил. Он попросил меня, и я согласился: почти все время я проводил в походах, и мне было все равно, с кем входить под руку в бальную залу в те редкие дни, когда я появлялся при дворе, - а протокол предписывал непременно иметь спутницу, и выбирать из многих женщин порой становилось обременительно. К тому же этот союз был для меня временным: у Милы не было никаких колдовских способностей, потому я должен был пережить ее по меньшей мере на век и мог в будущем жениться еще столько раз, сколько пожелаю. Старика-фабриканта это ничуть не смущало, как и то, что я не намерен был в ближайшее столетье обзаводиться наследниками. Я опасался - по мнению Нирима, небезосновательно, - что однажды меня поразит безумие, как и отца, от которого я унаследовал лицо и безоглядную вспыльчивость, и что та же участь может постигнуть и моих детей... Потому я считал, что лучше мне их не иметь до того дня, как медицина достигнет значительных успехов в лечении душевных болезней, или даже вовсе обойтись без наследников: в том, чтобы продолжать славный род Ригичей, я по молодости лет не видел никакой необходимости. В общем, отец Радмилы знал, что от меня ему не дождаться внуков, но плевать он на это хотел, как и на то, что я буду или не буду делать с его дочерью. Маршал-чародей, молодой и знатный, был даже лучшей партией, чем он смел желать: роль моего тестя делала его вхожим в императорскую приемную и открывала перед ним многие возможности, например - с выгодой устроить других детишек, которых у него насчитывался десяток от разных жен... Мы в спешке подписали брачный контракт, провели церемонию, а на следующий день я отбыл на полгода подавлять волнения в предгорьях. Будущую жену я впервые увидел уже на церемонии и нашел довольно симпатичной особой: она двигалась скованно и поглядывала по сторонам с понятным испугом, но в разговоре держалась с тем невысокомерным достоинством, которое так ценят хавбагские теологи; она была неплохо образованна и умна. Свадебное застолье продолжалось весь день. Среди имперских военных зазорным считалось разбавлять выпивку или пропускать тосты, так что к ночи я набрался, как свинья. Исполнил супружеский долг в будуаре на тахте и там же и уснул, а рано утром уехал, чтобы вернуться только через полгода... За время моего отсутствия Мила превратила мой столичный особняк в весьма уютное место. Я нашел ее столь же сдержанной и задумчивой, какой запомнил; она была вежлива со мной, но не ласкова, мое присутствие явно было ей неприятно. Это удивило меня; как всякий молодой самоуверенный болван, я в ту пору полагал свое внимание лестным для любой женщины, а не наоборот... Я спросил, в чем дело; извинился за то, что в предыдущую нашу встречу был, вероятно, недопустимо груб: хотя бы на извинения у меня хватило ума. Мила в ответ лишь пожала плечами, сказав, что никакой особенной грубости не припомнит, поскольку я был достаточно любезен, чтобы исправно подливать вина и ей, - но на том мои достоинства в ее глазах и заканчивались. Она всегда отличалась прямотой; даже страх передо мной - а она боялась меня, как набожный крестьянин боится бесов - не мог заставить ее подольститься. "Покупая щенка, вы проверите его стать, покупая коня - посмотрите его зубы и копыта. Только жену вы купили не глядя, милорд Ригич, и это говорит о вас достаточно. Более я ничего не желаю знать. Вам повезло купить послушную жену: я буду чтить данные перед Господом клятвы и вашу волю; но вы мне противны...
– надо было видеть мое лицо, когда Мила мне все это высказала!
– Не единожды, забывшись, отец сравнивал нас, своих дочерей, с племенными кобылками; надо полагать, я выросла совсем негодной, раз он продал меня вам на мясо. Что ж: владейте смело, но не ждите от меня большей любви, чем от той отбивной, что съели за обедом". Вот как она меня отделала!
– Голем горько рассмеялся.
– Не знаю, как сейчас, Деян, но в мое время лишь немногие счастливчики заключали браки с кем-то, кто был им небезразличен, и еще реже хоть какой-то выбор имели женщины. Молоденькие девушки часто становились предметом торга между родителями и будущим супругом, но это не значит, что у них не было гордости... У Милы же гордости хватило бы на десятерых. Сложно представить, насколько она была уязвлена свершившейся сделкой. Но тогда, к теперешнему своему стыду, я нашел ее гнев и обиду забавными и весьма для себя удобными. "Сожалею о том, что сложившееся положение кажется вам обременительным, - сказал я, - но ваше беспокойство совершенно напрасно: как вы могли заметить, я нечасто бываю дома, и тем наш союз обещает стать выгодным нам обоим. У меня и в мыслях не было ни к чему вас принуждать: случившееся между нами прошу считать досадным недоразумением... Я не буду вас стеснять; мне не нужно вашей любви и дружбы - одно лишь соблюдение приличий. В мое отсутствие распоряжайтесь конюшней по своему усмотрению и, если угодно, заведите себе конюха по вкусу. Только не позволяйте ему объезжать вас на виду у других! Давайте договоримся как разумные люди..." Так или почти так я тогда сказал, и своими солдафонскими шуточками наверняка обидел ее еще больше, однако она владела собой достаточно хорошо, чтобы не выплеснуть вино мне в лицо.

– Мы договорились не мешать друг другу: большего я и не желал, - сказал Голем.
– Если неприязнь жены и задела мое самолюбие, то самую малость. Я не был красив и не слишком хорошо умел держаться в свете, но маршальский жезл и чародейская слава привлекали ко мне многих женщин: обычно я тяготился их вниманием, но если хотел развлечься, то всегда имел на выбор пару-тройку адресов, где мог к обоюдному удовольствию получить все желаемое. Взаимная нелюбовь и неверность были обычным делом, так что на фоне других мы с Милой казались вполне благополучной парой. Это в какой-то степени соответствовало действительности: отношения наши со временем перестали быть крайне натянутыми и перешли в то прохладное приятельство, какое случается между дальней родней. Мила так толково распоряжалась теми средствами, которые я ей выделил первоначально, что вскоре я разрешил ей участвовать в управлении моими родовыми землями вместе с Ниримом. На зиму она возвращалась в столицу, а остальное время проводила дома, в Старожье. Меня зареченцы боялись, как бы я ни старался быть любезен, тогда как в Миле люди души не чаяли... Она всегда была внимательна и добра к ним, умела проявить и твердость, и сочувствие; Нирим и многие другие не переставали нахваливать ее практическую сметку. До женитьбы мне частенько случалось чувствовать неловкость из-за того, что я мало времени уделяю родной земле: постоянно я был занят чем-то более важным, к тому же, как я говорил, подданные недолюбливали меня, что осложняло дело... Теперь же, впервые со времен моей бабки, Старожье обрело настоящую хозяйку, и я воспринял это как должное, хотя не мешало бы проявить хоть немного благодарности... К стыду своему, по большей части я просто не замечал жену, если в том не было необходимости. А ее, надо думать, успокоила моя ненавязчивость, потому в те дни, когда ей приходилось встречаться со мной, взгляд ее прекрасных глаз больше не хлестал меня так, словно я был воришкой у позорного столба... Мила исправно ставила меня в известность о происходящем дома, без стеснения привлекала к решению вопросов, которые, как она полагала, требовали моего участия, и, обсуждая дела, мы куда чаще, чем можно было бы предположить, сходились во мнении. Но - временами это даже раздражало меня - при разногласиях она всегда уступала, как полагала для себя единственно верным в соответствии с брачной клятвой и своим положением. Была вежлива и обходительна со всеми, кто бывал у нас дома, хотя Венжара, устроившего когда-то наш брак, она по понятным причинам терпеть не могла, а Джеб ее пугал: в отличие от многих, она знала всю правду о нем, но это не делало его общество для нее более приятным. Джеб, впрочем, не обижался... Мы с Милой никогда больше, со злополучного дня нашей свадьбы, не делили ложе. Однако, верная своим убеждениям, в обществе она играла роль моей жены превосходно, что было особенно удивительно при ее большом деловом таланте. Обычно неглупые, но несчастливые в браке женщины придают своим чувствам много значения и открыто выражают пренебрежение и презрение к мужьям, заставляя тех краснеть перед другими мужчинами, однако Мила никогда себе такого не позволяла. Я много раз слышал, как уничижительно она отзывалась о тех дамах, кто публично прохаживался по чести их невезучих супругов; думаю, тут все дело в воспитании. Ее отец вбил ей в голову, что ради блага семьи она обязана стать для любого проходимца хорошей - такой, как тот пожелает - женой и хорошей матерью его детям; что в том важнейшее ее предназначение. Мила умела ценить себя, но в то же время ее представление о самой себе было ущербно, увечно... В дикие времена на Дарбате детей сажали в вазы или затягивали в тугие корсеты, чтобы вырастить из них уродцев на потеху правителям; когда я думаю о юных годах Радмилы, иного сравнения не идет на ум. Отцовская наука изогнула, изуродовала ее внутренний стержень, как шутовской корсет - позвоночник; но свою кривую спину она держала неизменно прямо - и с тех пор, как я узнал ее лучше, это восхищало меня. Поспешный брак со мной, вообще не заинтересованным в свадьбе и не желавшим обзаводиться наследниками, был для нее страшным оскорблением, но, мне кажется, откажись она играть на людях роль моей примерной жены - тем самым в своих глазах она лишь подтвердила бы то, что заслужила эту оскорбительную для себя участь... Так мне видится это теперь. Но тогда я не задумывался об этом вовсе и беспокоился об ее предпочтениях и душевном благополучии меньше, чем об удобствах и развлечениях для своих солдат, поскольку, в отличие от последних, Мила могла сама о себе позаботиться.

– Переступая через себя, Мила, тем не менее, научилась находить в той жизни, которой жила, определенное удовольствие; во всяком случае, так это выглядело со стороны, - снова заговорил Голем.
– Ей льстило быть представленной Императору, нравилось ощущать восхищение мужчин, когда мы входили в бальную залу, нравилось вращаться среди дельцов и добиваться их уважения. Она любила делать добро и видеть его плоды. И ощущать людскую благодарность: тщеславие тоже было ей не чуждо. Она была доброй женщиной, но не святой, хотя иногда могла кому-то таковой показаться... Переворот в Круге чародеев прошел гладко, но дальше установление нового порядка продвигалось не так просто, как тебе могло показаться с моих слов, Деян. И не все покушения и поединки заканчивались для меня безобидными ожогами: среди сторонников прежнего Председателя встречались храбрые и одаренные бойцы. Когда после встречи с одним из таких меня втащили в столичный дом полумертвого и совершенно обессиленного, Мила сделала все, чтобы враги не добрались до меня раньше друзей, чем, несомненно, спасла мне жизнь: первый раз, но не последний... Два дня, пока не вернулся Джеб, она, лишенная колдовской силы, простыми лекарствами и заботой поддерживала во мне жизнь, не подпуская посторонних, каждый из которых мог оказаться убийцей. Однажды мы вместе по дороге во дворец попали в заварушку; в тот раз все, к счастью, обошлось... Я советовал Миле не выезжать из Старожья, однако она относилась к опасности с гордым пренебрежением: проще было убедить птицу не летать, чем заставить ее надолго укрыться в замке; прятаться она считала для себя недостойным... Я надолго уехал на Дарбат, но, когда первый раз вернулся, желающих поквитаться со мной стало лишь ненамного меньше. Вскоре после моего возвращения мы должны были посетить какой-то дурацкий благотворительный вечер, но меня задержали дела, и Мила отправилась одна. Негодяи к тому моменту уже отчаялись справиться со мной в честной драке и заложили на дороге бочку с порохом; они не разглядели, что меня нет внутри, и подорвали заряд огненными чарами, когда ее - наш - экипаж двигался мимо. Опытный кучер, вечная ему моя благодарность, не проехал над самой ловушкой, а, заподозрив что-то, подал в сторону: это спасло Миле жизнь. Семеро человек, шедших и ехавших по улице, погибло, но ей повезло уцелеть - хотя она много дней еще провела между жизнью и смертью; она едва не истекла кровью, у нее была повреждена голова и поломана половина костей, обломками кареты изуродовано лицо... Лечением сразу же занялись лучшие лекари, но поначалу прогнозы их звучали неутешительно. Я был взбешен; не то слово - взбешен! Ведь ловушка предназначалась мне! И я бы, уверен, смог вовремя заметить и обезвредить ее, не задержись так невовремя...
– Голем помолчал.
– Найти и уничтожить подлецов не составило большого труда, но это не удовлетворило меня. Моя работа в отдаленных уголках Дарбата вызвали большой интерес не только среди чародеев и ученых, но и при дворе, так что мне было позволено на полгода отложить отъезд с условием, что часть времени я посвящу просветительским лекциям и тому подобной ерунде. Дарбатскую миссию временно возглавил мой заместитель, а я, понукаемый чувством вины и долгом, в перерывах между выступлениями в Университете и приемами у Его Императорского Величества Радислава занялся делами Милы. Вернее сказать - своими делами, которые давным-давно на нее свалил. Некоторые ее бумаги и кое-какие заметки о встречах в ее записных книжках показались мне странными; часто она виделась с явными моими недоброжелателями, и в общем-то удивительным было не это, а то, что при таком раскладе я еще жив и даже не разорен, а ровно наоборот. Я поболтал со своим приятелем из императорской тайной службы, расспросил Милиного секретаря и Нирима: я знал, что в первые годы старик не доверял ей и следил за каждым ее шагом... Потом пришлось еще раз серьезно поговорить с Ниримом, и тогда уж он отовраться не сумел. Больше десяти лет за моей спиной творилось невесть что! Стоял за всем, конечно, Венжар - кто же еще. У меня, как я упоминал неоднократно, хватало врагов, а, если взглянуть со стороны, Мила была моим слабым местом. Я отнюдь не был беспечен в общении с ней, но все же возможностей подсыпать мне яду или подвести под смертельный удар у нее было больше, чем у кого-либо другого, а в случае моей смерти она наследовала бы мой титул и состояние. При достаточной наблюдательности несложно было заметить, что мы с ней ладим намного хуже, чем стремимся показать; неудивительно, что желавшие избавить Империю и мир от моего присутствия с завидным упорством старались найти к ней подход. Нирим через своих соглядатаев узнал о нескольких таких случаях и сообщил племяннику, а уж Венжар немедля ухватился за возможность это использовать... Не могу сказать, почему согласилась Мила - при том, что терпеть его не могла; возможно, ей казалось забавным наблюдать, как они водят меня за нос, и то, что я, сам того не зная, становлюсь обязан ей? Она водила с нашими с Венжаром недоброжелателями "тайную" дружбу, узнавала их планы из первых рук и выдавала Венжару, а уж тот находил способ, как нанести им удар в спину, не привлекая к себе внимания. И все это втайне от меня! Венжар полагал, что мне это не понравится, и был совершенно прав; стыдно вспомнить: я пришел в такую ярость, что при встрече едва не убил его... Это была первая серьезная наша ссора. Мы не разговаривали год; потом, впрочем, помирились: я вынужден был признать, что, как бы там ни было, некоторый смысл в этой его отвратительной затее был, и принес извинения. Стоит отдать ему должное: "некоторый смысл" в том, что делал Венжар, находился всегда, сколько я его знал, и сейчас, наверное, найдется.
– Голем поморщился.
– Но от того многие не становятся, конечно, менее отвратительны. Милу, хоть она и звалась мне женой, я не считал близкой подругой, так что на нее в обиде за обман не был: она воспользовалась не моим доверием, но моей невнимательностью и ленью, и воспользовалась в моих же интересах, что было, учитывая обстоятельства, поразительно... Как я вскоре выяснил, за то, чтобы предать меня, ей сулили мыслимые и немыслимые блага. И совсем не обязательно ей было пачкать руки и рисковать - достаточно было просто отойти в сторону в подходящий момент, как тогда, после поединка со сторонниками Эрксеса. Однако она играла за мою команду. Я был восхищен тем, с какой ловкостью она это проделывала, и потрясен ее верностью, пусть происходила эта верность не из симпатии, а из того причудливого представления о долге, которое неприязнь ко мне сделала особенно острым. Я не раз видел на поле боя, как солдаты ценой жизни выручают ненавистного командира, но от Милы не ожидал ничего подобного; к тому же чаще, гораздо чаще мне приходилось видеть обратное, и сам я много раз подкупал вражеских офицеров и солдат... Впервые я заметил то, с какой необыкновенной женщиной столкнула меня семнадцать лет назад судьба - и как бестолково и жестоко я распорядился таким незаслуженным подарком. Изучив ее записные книжки, расспросив ее слуг, я наконец-то начал хотя бы отчасти понимать жену, и чем больше я размышлял обо всем, между нами случившимся, и о событиях последних лет - тем большим глупцом я казался сам себе и тем большими уважением и симпатией проникался к ней... Она была... понимаешь...
– Голем замялся.
– Вот как бы ты рассказал о своей подруге тому, кто никогда ее не видел, Деян? Что в ней такого, что для тебя целого мира стоит?

Настала очередь Деяну мяться и мучительно подбирать слова:

– Ну... она... Эльма такой человек, что рядом с ней и помереть не страшно; товарищ и друг, которому всегда можно доверить спину; даже если ее нет поблизости, все равно чувствуешь локоть... чувствуешь силы жить - даже если нет их уже, сил. Я хотел бы иметь хоть вполовину столько терпения, доброты и мудрости, как она: быть на нее в чем-то похожим.

– Радмила так и не стала мне другом; может, и не стала бы никогда, даже сложись все иначе, - сказал Голем.
– Слишком мы разные. Она не любила, боялась, даже ненавидела меня. Но на суде Господнем я доверил бы ей быть моим прокурором. Я хотел бы сделать ее счастливой, потому как она в полной мере заслужила этого; любви, уважения, доверия, счастья... Хотел - но не мог. Когда я попытался заговорить об этом с Милой, она попросила меня заткнуться и затолкать свою жалость куда-нибудь подальше. Существовавшее между нами в последние годы хрупкое приятельство рухнуло, сменившись отчуждением еще более сильным, чем когда-либо прежде. Мила не видела и не желала видеть в моих словах и намерениях ничего, кроме больно ранившей ее гордость жалости и желания выставить себя в хорошем свете перед обществом. Слава выдающегося ваятеля имела оборотную сторону; про мои возможности ходили самые невероятные слухи: в том числе что я якобы способен дать человеку новое тело, скрыть любые увечья и уродства... Разумеется, я не раз объяснял Миле, что подобное для меня невозможно, но иногда замечал в ее глазах огонек сомнения: она ведь почти ничего не понимала в природе чар, несмотря на все время, проведенное со мной, Ниримом и другими. Она научилась держаться с нами, как с ровней, но обычный для лишенных способностей людей суеверный страх перед непостижимыми их разумом силами все равно сохранялся в ней. Иногда я кожей ощущал его, этот страх, направленный не на сотворенные чары, но на меня самого. А при дворе шептались, что я могу, но не желаю помочь жене и многим другим мои соратникам, искалеченным в битвах или одряхлевшим... Небеса мне в свидетели, как я хотел бы подобного! Ради этого я изучил, насколько оказалось возможно без принесения священных обетов, искусство становления немертвых на Дарбате. Нельзя сказать, чтобы я вовсе ничего не достиг, но временные, неудобные в использовании "протезы", почти как тот, который я приладил тебе, - это самое большее, чего я смог добиться.

– Не так уж и мало.
– Деян пошевелил искусственной ногой, ощущая слабое покалывание в стопе.
– И не такая уж она неудобная.

– Поверь, это скорее твоя заслуга, чем моя, Деян. К моему сожалению, на большее я оказался не способен... И Миле это помочь ничем не могло. Но она и не желала моей помощи - как не желала и моей дружбы. Моя же привязанность к ней только крепла. Не знаю, правильно ли называть это запоздалое чувство любовью, но я не знаю другого подходящего слова. Время шло, и скоро я уже ничего не желал так сильно, как того, чтобы наш фиктивный брак стал настоящим, дополнился близостью физической и духовной... Милу это тревожило и злило. Иногда она выказывала неприязнь ко мне даже большую, чем, смею надеяться, испытывала... Я мог принудить ее к чему угодно, но об этом, конечно, не было и речи. Хотя сейчас я иногда думаю: может быть, она этого и ждала от меня, этого и хотела?
– Голем помолчал.
– Чтобы я взял ее силой, не оставил выбора, обязал ее вести себя со мной так, как мне угодно. Это позволило бы ей в поступках создать видимость примирения со мной, не переступая через гордость... Дома вновь установился бы мир, и она могла бы быть спокойна, чувствуя свое надо мной духовное превосходство. Вряд ли принуждение навредило бы ей: и так уже огромное напряжение между нами было невыносимо для нас обоих. Быть может, мне стоило напомнить, что я ее законный муж, и поступать соответственно... Не знаю. Тогда я злился и презирал себя за то, что позволяю себе хотя бы размышлять о подобном... Понимание, что лишь грубой силой я способен получить любимую женщину и почти готов поступить так, невзирая на ту боль, какую могу ей этим причинить, было для меня пытке подобно. Я без конца корил себя за свою прошлую черствость: прояви я много лет назад хоть толику такта, стена между нами была бы тоньше. Но чего не случилось, того не случилось. Однако примириться с настоящим я не мог и, признаться, не считал, что заслуживаю того отношения, какое получал. Подобно многим мужчинам, в юности я был "кону неши", как говорят хавбаги, "толстокожим похотливым ослом" - но и только; и не сделал Миле ничего дурного, кроме как женился на ней. Я дал ей власть, богатство и свободу распоряжаться своей жизнью, насколько это было возможно для женщины ее положения в Империи. Ей пришлось пострадать из-за меня, но это был ее выбор: играть в опасные игры в столице, а не жить в надежно защищенном замке, как я предлагал... Я бывал груб и зол на язык, пренебрегал благодарностью за то добро, что она, пусть и не всегда от сердца, делала для меня; признаю, я не был идеальным супругом; но кто им был? За свою жизнь, Деян, я видел тысячи и тысячи мужчин, которые ни в грош не ставили жен, сами не стоя ни гроша, и творили отвратительные вещи - но тем не менее были любимы... В сравнении с ними я был сама доброта и учтивость, и мне казалось - я заслуживаю, по крайней мере, некоторого уважения и признательности.

– Не имею большого опыта с женщинами, но, наверное, ты прав, - сказал Деян, уловив в интонации чародея вопрос.
– Вот только рассудочные суждения в таких материях мало что значат, по-моему.

– Прав или нет, но так я думал тогда, и потому обида жгла меня весьма остро, - продолжил Голем.
– Всем своим существом я желал чаще бывать на Алракьере, где мог хотя бы видеть жену и пытаться добиться ее расположения, но каждое пребывание дома неизменно оборачивалось для меня мучением - и я снова бежал прочь, загоняя лошадей по дороге до порта. Моя служба позволяла мне иногда возвращаться, но обязывала подолгу отсутствовать, и в том было мое спасение. Огромной радостью стал для меня перевод на Острова, где я был необходим, где велик был риск и служба требовала полной отдачи; где я имел удовольствие постоянно работать с Первым Королем Миргом Бон Керрером и другими выдающимися умами. Жизнь среди хавбагов, их поразительные обычаи и верования значительно повлияли на меня; я стал иначе смотреть на многие вещи. Но все же я не мог изгнать Милу из мыслей, как ни старался; у меня бывали мимолетные интрижки с другими женщинами, но не более. Я часто писал ей письма. Полагаю, она сжигала их, не читая... После одной особенно опасной авантюры, завершившейся удачно, я за кувшином таоки поделился с Миргом своей бедой: он давно проявлял любопытство к причинам моего непроходящего дурного настроения. Выслушав меня, он со свойственным ему тактом напомнил мне притчу о глупом олене, который так гордился своими роскошными рогами, что ходил, не склоняя головы, и однажды помер с голоду: редкий случай, когда Мирг в своих поучениях имел в виду не меня... Или, вернее сказать, не только меня. "Ани ер онгран", - добавил тогда Мирг. Никто не совершенен.
– Голем вздохнул.
– Мила, как и все мы, не была совершенством: ее непомерная гордость и обидчивость порой граничили с глупостью, а в честолюбии она могла поспорить с Венжаром. Несмотря на доброту, ей недоставало мягкости: она могла накормить голодных, но не утешить, в глубине души полагая их самих виновными в их несчастиях... У нее был тяжелый нрав. Мое изменившееся к ней отношение не встретило сочувствия у многих моих друзей; но я любил ее вместе со всеми ее недостатками и плевать хотел на чье-то неодобрение. Я был самоуверен и не привык к поражениям, потому верил, что, несмотря на все предшествующие ошибки и недоразумения, со временем добьюсь если не взаимности, то хотя бы доброго отношения и дружбы; с таким исходом я готов был смириться, понимая, что и сам настолько далек от совершенства, насколько возможно. Со временем! А времени у меня как раз-таки и не было... Потому как Радмила была простым человеком, почти вовсе лишенным способностей к колдовству. Несмотря на все усилия придворных лекарей, старость приближалась к ней, все ускоряя шаг; искусственная кожа и чары иллюзии, скрывавшие оставшиеся после покушения шрамы на руках и лице, помогали все хуже: от постоянных подновлений почти не было толку. И ничего больше нельзя было поделать. Я ведь уже говорил - не существует никаких зелий вечной молодости или камней долголетия, способных продлить человеку жизнь.

– Но почему тогда вы, чародеи, столько живете? Ты говорил, тебе куда больше ста лет - и это не считая того времени, что ты отсутствовал.
– Деян с сомнением посмотрел на Голема. Тяготы последних дней с виду прибавили тому немало лет, но все равно чародей выглядел еще человеком нестарым, какое уж тут "больше столетия". Шапка густых светло-русых волос, сейчас потемневших от грязи, еще даже не начала редеть, и то, что его отросшая бородка при этом была абсолютно седа, казалось какой-то нелепицей.

– Дело в нас самих. В наших способностях, - Голем приложил ладонь к груди.
– То, что позволяет нам творить чары, здесь, на Алракьере, называется "хинра". Хинра сродни духовной крови: как физическое тело наполняет кровь, так хинра циркулирует между душой и телом - у каждого человека. Она не вытекает из ран, как кровь, но ток ее слабеет со временем, она становится жидкой и бесцветной, как вода, - и тогда приходит смерть.

– То есть это что-то вроде жизненной силы?
– стараясь увязать все услышанное воедино, спросил Деян.

– Грубо говоря, да. Объем, или, вернее, плотность хинры каждому от рождения дана разная, и разная способность управлять ее потоком. Возможно ли человеку управлять током своей крови?

– Нет, - не задумываясь, выпалил Деян.
– Хотя, погоди-ка...

Вспомнилось, как отец учил, поранив палец, подымать руку вверх, чтоб кровь скорее перестала течь. Вильма же, порезав руку, делала и вовсе что-то такое, отчего глубокая рана переставала кровоточить очень скоро. А зимой старуха иногда ходила в одной шали и не мерзла.

– Верно: в некоторой мере все-таки возможно.
– Голем улыбнулся.
– Есть всякие хитрые приемы, которым учат солдат, чтоб те при ранении вернее дотянули до госпиталя. Встречаются и настоящие мастера управлять телом, даже безо всяких чар: они заставляют быстрее затягиваться раны, подолгу могут обходиться без воды и пищи, переносить жару или холод, ходить по битому стеклу и железной стружке, не раня ног. Но такое мастерство - большая редкость, требует тренировки и, как правило, тоже все-таки связано с управлением хинрой. Хотя я встречал исключения... Но это, повторюсь, редкость, и речь не о них, а о том, что постоянные манипуляции с потоками хинры постепенно изменяют тело: оно лучше служит, легче переносит болезни, медленнее стареет. Намного медленнее, если человек одарен с рождения и беспрестанно использует и развивает свои способности. Для меня нисколько не удивительно, что Венжар ен'Гарбдад все еще жив, и если он сейчас выглядит как старик - это свидетельствует лишь о времени, прошедшем с последней нашей встречи. На мне сильно сказалась болезнь и проведенные взаперти годы. Будь все как должно, я все же вряд ли дожил бы до нынешних лет; но останься я лежать и бездействовать в казематах - умер бы, не дожив и до сорока, несмотря на все свои немалые способности. И мой бедный отец после того, как я заковал его руки в золотые браслеты и тем лишил возможности контролировать хинру, за несколько десятков лет состарился и умер, как обычный человек. Природные способности к управлению хинрой и беспрестанная практика в них - вот два камня, на которых строится долголетие чародеев. Мы так крепко держимся за жизнь не из-за того, что можем творить чары, но потому как творим их... Слабой хинрой управлять почти невозможно, поскольку в таком случае нет, говоря образно, свободы маневра: весь объем хинры уходит на то, чтоб поддерживать постоянный, необходимый для жизни поток. Хинра может истощаться со временем или от перегрузок, но может и постепенно восстанавливаться, разгонять, усиливать сама себя - однако лишь тогда, когда поток уже имеет достаточную силу: как говорится, с четырех семян четырех полей не вырастишь... Ты видел сам: недавно я перешел черту. И лишь твое вмешательство одному тебе известным образом спасло меня от гибели.

– Я знаю от друзей, что старуха Вильма когда-то проделала похожее со мной, - сказал Деян.
– Что это за колдовство, мне неизвестно, и я на него не надеялся... По правде, я просто не знал, что еще делать.

– Однако сработало: я жив и даже снова могу пройти от стены до стены, не свалившись. Но будь я слабее - уже ничего не спасло бы меня, - сказал Голем.
– Тем, чьи способности малы, может помочь только обычное лечение, когда оно своевременно. Неодаренным можно продлить молодость и жизнь лишь незначительно, используя всякие фокусы, и никакие артефакты, чудо-снадобья и кушанья из мяса убитых чародеев тут не помогут... У тех, кто от природы одарен, но не учился контролю хинры, способности иногда прорываются сами собой: эта малость все же влияет на них и добавляет выносливости, позволяет выжить тогда, когда другие бы умерли. Однако для того, чтобы сделать свою жизнь более долгой или хотя бы более благополучной, им необходимо учиться использовать свои силы осознанно и ежедневно уделять время практике. Иначе итог будет печален.