Чтение онлайн

– Кто именно?

– Цесарец, Кершовани, Прица, Аджия, Рихтман. Хватит? Или продолжить?

– Ты думаешь, что коммунисты...

– Да, да, да, - прервал его Везич, - да, Звонимир. Они - единственная партия здесь, которая называет себя югославской. Тебе странно слышать эти слова от полицейского? Но не все же в полиции дубины. Кому-то надо сидеть в полиции, чтобы думать и о будущем страны. Мне коммунисты так же антипатичны, как и тебе, но нельзя же быть слепцом! Если мы хотим сохранить государство, мы обязаны включать их силы в расклад общей борьбы.

– Почему ты обратился именно ко мне?

– Потому что я должен знать все обо всех. Я знаю о тебе все, Звонимир. Понимаешь? Все.

– Пугаешь?

– Нет. Отвечаю.

– Никогда не думал, что ты способен преступить служебный долг...

– Тут отличные вяленые фрукты. Заказать?

– Я бы выпил кофе.

– Уже заваривают. Здесь занятный хозяин, он из турок. Помогает нам. Мне, вернее. Я привлек его к работе: тут собираются интересные люди, потому что тихо и еда отменная. Все считают, что Мамед плохо понимает по-хорватски. В общем-то это так, но он хорошо понимает меня...

– Ты так ответил на мое замечание о служебном долге?

– Да, - спокойно отозвался Везич.
– Ты верно меня понял. Чтобы иметь возможность работать, нужна надежная страховка, Звонимир.

Служба наблюдения, пущенная Петаром Везичем за профессором Мандичем на день раньше его коллеги, сообщила о цепи: после ухода Звонимира Взика профессор посетил паровозного машиниста Фичи, тот отправился к юристу Инчичу, который, в свою очередь. встретился со студентом университета Косом Славичем, на квартире которого в тот вечер собрались пять членов подпольного ЦК, непосредственно связанные с Тито.

Полковник Везич поблагодарил службу наблюдения за операцию, столь четко проведенную, спрятал в сейф адреса явочных квартир и фотографии их хозяев, но рапорта начальству, как того требовал устав, писать не стал. Он ждал, как будут развиваться события. Все должен был решить вопрос, обсуждавшийся на бесконечных вечных заседаниях кабинета: объявлять мобилизацию армии по плану Р-41, согласно которому следовало немедленно входить в контакт с греками, чтобы выстраивать общую линию обороны против Италии, Германии, Венгрии, Болгарии и Румынии, или же сделать главную ставку на попытку политического решения кризиса, на новое соглашение с Гитлером. Берлин вел игру: чиновники МИДа, принимая югославского посла, намекали на возможный компромисс; германский же поверенный в делах в Белграде считал такой компромисс невозможным. Когда есть два выхода, человек пребывает в колебании, какой выбрать. Генеральному штабу вермахта только этого и надо было: каждый час, не то что день, ослаблял противника, ибо югославам надо было развернуть войска на трех тысячах километров ее границ. Это значило, что сотни паровозов и автомашин, тысячи вагонов должны быть подготовлены, заправлены углем или бензином; это значило, что интенданты обязаны приготовить помещения для войск, обеспечить их питанием и медикаментами. Однако вся эта гигантская машина могла быть пущена лишь в тот момент, когда правительство объявит мобилизацию.

В стране шли слухи о предстоящей мобилизации, но слух можно сфабриковать в тихих кабинетах тайной полиции, и поэтому задача германской разведки заключалась в том, чтобы установить истину и сообщить в Берлин совершенно точно, чего следует ожидать в ближайшие часы. Веезенмайер поручил Дицу именно этот вопрос, хотя, в общем-то, такая задача не входила в прерогативы его "специальной группы". Но он правильно учуял в слухах несфабрикованность. Он не знал, конечно, о разногласиях между премьером Симовичем и генштабом, требовавшим развернуть мобилизацию в тот же день, когда был свергнут Цветкович. Не знал он и о том, что Симович принял решение, отмеченное двойственностью: "объявить к третьему апреля скрытую мобилизацию". Симович отвел семь дней на решение конфликта политическим путем, не поняв, что лучшее решение политического конфликта с таким человеком, как Гитлер, - противопоставление силе силы. Симович продолжал уповать на "рыцарскую честь" и "военное джентльменство". Когда ему говорили, что "банде надо противопоставлять не довод, а силу", Симович морщился: "В вас говорит предвзятость. В конце концов они европейцы, а не гунны".

Его позиция - с л е д о в а т ь за событиями, не торопя их и даже не стараясь на них повлиять, его убежденность в том, что л и ч н о с т ь должна лишь формулировать очевидное и не забегать, суетясь, вперед, в неведомое и пустое будущее, - сыграла с ним злую шутку: он без боя отдал "темп", вещал, вместо того чтобы действовать, и з о б р а ж а л, вместо того чтобы б ы т ь.

А в это время войска фельдмаршала Листа уже вышли на исходные рубежи вдоль восточных границ Югославии.

SUMMA SUMMARUM*

_____________________________________________________________________

* Предел пределов (лат.).

Гитлер пригласил на ужин Розенберга, Кейтеля, Риббентропа и Бормана. Гостям подавали капустный салат, свиные отбивные, а фюреру вареную рыбу и картофель с оливковым маслом.

– Французское вино откупорили в вашу честь, Риббентроп, - сказал Гитлер.
– Если бы повара не знали, что вы сегодня здесь ужинаете, мне бы не удалось выпросить у них эту красную кислую гадость...

– Мой фюрер, - ответил Риббентроп, - я обязал бы каждого немца ежедневно пить по стакану красного французского вина, потому что только так можно уравновесить извечную несправедливость природы: солнце светит на виноградниках Прованса раза в полтора активней, чем в Мекленбурге, а французское вино - это витаминизированный концентрат солнца.

– Вызовите на переговоры солнце, - усмехнулся Гитлер, - пригласите его на Вильгельмштрассе, а Кейтель отдаст приказ войскам быть наготове, чтобы оказать вооруженную поддержку винолюбивым политикам. Как салат?

– Очень хорош, - сказал Розенберг.
– И, странно, он приготовлен по-славянски.

– Слава богу, здесь нет Гиммлера, - засмеялся Гитлер, - он бы тотчас приказал проверить генеалогию повара.

– Это сделаю я, - под общий хохот заключил Борман.

– Если в вашем поваре, фюрер, и есть славянское изначалие, то оно от добрых, аристократических кровей, - сказал Розенберг, - в России капусту в салатах почти не используют - картошка, морковь, соленый огурец и немного зеленого горошка.

– Я ел русский салат, - вспомнил Гитлер.
– Это было за две недели перед тем, как я уехал из Вены в Мюнхен.

Судя по тому, как Борман подался вперед, отодвинул вилку, все поняли: сейчас начнется одна из тех речей фюрера, которыми славились "обеды для узкого круга" - с Герингом, Геббельсом, Гиммлером и Гессом. Гитлер не верил военным и не любил раскрываться в присутствии фельдмаршалов. Впрочем, чем больше за Кейтелем укреплялось прозвище Язагер*, чем заметнее в глазах его горела постоянная алчущая заинтересованность, когда он слушал фюрера, тем менее напряженно чувствовал себя Гитлер в его присутствии, хотя на такие обеды приглашал не часто.

_______________

* Дословно: говорящий "да". В данном случае - "во всем

соглашающийся".

– Я шел по засыпающим улицам Вены, - продолжал Гитлер, - и странное чувство высокой печали сопутствовало мне. Вена была подернута синей дымкой, зажигались огни, и казалось, вокруг звучит музыка Штрауса. Я не отношу себя к поклонникам его таланта, в его музыке есть нечто лукавое, а всякое лукавство - от скрытого еврейства, но в тот вечер какая-то странная размягченность овладела мною и Штраус не раздражал меня, потому что я уже знал, что меня ждет в Мюнхене: борьба, страдания и победа. Три эти понятия однозначны одному имени - Вагнер! А всякая истинная сила не боится соседства легких скрипок и сантиментов. Контраст чувств рождает великую музыку и, соответственно, великое ее восприятие.

Гитлер откинулся на спинку стула и мельком взглянул на дорогой костюм Риббентропа, сшитый у лучшего венского портного.

– Я был голоден, - снова заговорил Гитлер, - гроши, которые я зарабатывал акварелями, не всегда давали возможность пообедать. Но я отложил из тех денег, которые были собраны на дорогу, несколько монет и решил устроить прощальный ужин. Я шел мимо ресторанов и кафе, выбирая то, которое окажется мне по карману. И вдруг увидел русскую вывеску. А Вена тогда подвергалась постоянному неприкрытому ославяниванию, которое проводилось по приказу безвольного Франца-Фердинанда, женатого на грязной чешской графине, заставлявшей этого несчастного говорить по-чешски даже за обедом и завтраком. "Чем же прельщают венцев русские?" - подумал тогда я. Надо знать врага во всех его ипостасях - разве кулинария не одна из форм пропаганды?! Разве повар - в определенный момент - не подобен писаке из социал-демократического листка?! Разве его оружие - сковорода и кастрюля не служит идее: "Моя пища вкуснее твоей, красивей и здоровей"?!