Чтение онлайн

– По-моему, - так же осторожно, как спрашивал Везич, ответил Штирлиц, - писатель не имеет ничего общего с режиссером и актерами. Он облекает свое многократное "я" в словесную ткань. Понять идею его "я" должен режиссер. Выразить - актер, то есть вы. Я" Штирлиц, как и вы, актер. Всякий актер, если он не бездарь, - некий контрольно-пропускной пункт. Режиссер может что-то предписать нам, но мы вправе сказать "нет" режиссеру. Не потому, что так мужественны, а лишь оттого, что не можем сделать т а к. "Мой герой так не поступит. Он так поступить не может". И все. Когда актер не может чего-то органически, значит, работал его контрольно-пропускной пункт...

Везич склонился над столом и, замерев, спросил:

– Тогда, быть может, настоящему актеру не нужен режиссер? Может быть, настоящий актер вправе вести роль сам по себе?

Штирлиц смотрел на Везича так же цепко и молчал, хотя он знал, что надо ответить полковнику, ждал того мгновения, когда н а д о будет ответить ему. Он почувствовал это мгновение, когда Везич чуть прищурил веки - не выдержал напряжения.

– Актер может сыграть роль сам по себе, - ответил Штирлиц, - но в этом случае он будет поступать как режиссер. Он будет заменять режиссера, но не отменять его. Он станет возмещать режиссера, чтобы творить свой мир и свое имя.

– И вы думаете, что талантливый актер может спасти плохую пьесу?

– Если роль очень плоха, надо дать ему возможность выкидывать какие-то слова. Что такое роль? Это список реплик. А реплики - сотая часть жизни. Ведь между репликами, в сущности, идет жизнь. Видимо, все дело в ремарках... Ремарки должны открыть возможности для актера. Если актер почувствует, что роль очень слаба, но ремарки жизни тем не менее наличествуют, он опустит реплики и сыграет. Плохую роль он возместит самим собой, своей личностью...

Везич откинулся на спинку плетеного стула и впервые за весь разговор закурил.

– Где вы учили немецкий?
– спросил Штирлиц.

– В Вене.

– У вас блестящий немецкий. Наверное, вашими учителями были немцы, а не австрийцы.

– Моими учителями были "фолькиш", иностранные немцы, австрийские подданные. Такие же, как здесь югославские немцы. Они издеваются над языком ваших пропагандистов Кунце и Вампфа - я слушал запись их разговоров после того, как они проводили с ними инструктивные беседы.

– Вы пользуетесь английской аппаратурой?

– Американской.

– Немецкая лучше.

– Может быть. Но вы нам ее не продавали.

– Да? Глупо. Я бы продавал, пропаганда техникой - самая действенная пропаганда.

– Слава богу, у вас не все думают так остро, как вы.

– Не любите немцев?

– Не люблю нацизм.

– Почему так?

– На это у меня есть много причин.

– Личного порядка?

– Да.

– Мы задели кого-нибудь из ваших родных?

– Нет.

– Друзей?

– Нет. Просто, по-моему, на каком-то этапе общественная неприязнь одолевает каждую личность - это самая сильная форма неприязни.

– Вам кажется, что образцом истинно справедливого государства может считаться ваша монархия?

– Отнюдь.

– Я боюсь, что, ответь вы на мои следующие вопросы, дальнейший разговор мне придется прекратить...

– Тогда лучше опустим ваши дальнейшие вопросы, потому что мне жаль прерывать такой интересный разговор.

– Согласен. Скажите, вы намерены продолжать драку даже после того, что я показал вам?

– Обязательно.

– Как вы думаете драться?

– Есть много способов.

– Верно. Все эти способы, однако, возможны лишь в том случае, если драку ведет полковник Везич, А если драку будет вести просто Везич?

– Просто Везичу драться будет труднее. Но ведь и лишить Везича звания тоже нелегкое дело.

Штирлиц покачал головой. Везич заставил себя рассмеяться.

– Не надо, - сказал Штирлиц.
– Это у вас получилось искусственно. Не проигрывайте партию в мелочах. Не сердитесь, вы симпатичны мне, только поэтому и говорю так.

– И вам не следует проигрывать в мелочах. Что значит "симпатичны"? Почему?! Ведь я наступил вам на хвост...

– Мне?

– Вы хотите сказать, что я наступил на хвост режиссеру?

– Это вы так сказали, полковник. Давайте уважительно относиться к словам друг друга.

– Но вам бы хотелось так сказать?

– Больше всего мне хотелось бы поехать сейчас на море.

– Ну что ж. Приглашаю.

– Есть конспиративная квартира на побережье?

– Несколько.

– Спасибо за предложение. Подумаю. А вам советую поразмыслить над моими словами. Вас сомнут, если вы будете продолжать драться таким образом. Может быть, следует пойти на временный компромисс? Чтобы сохранить возможность продолжать борьбу? Иными путями? В иной обстановке? Нет?

– Вы думаете, после начала войны, допусти я возможность оккупации Югославии, мне сохранили бы мой пост в полиции?

– Я так далеко не заглядывал. И вы согласились бы продолжать службу в полиции, случись война между нашими странами?

– Прежде чем ответить, мне надо знать, будет война или нет. И если да, то когда? Хватит ли у меня времени закончить первый раунд теперешней драки или Пора готовиться к следующему?

"Его вопрос мне выгоден, - сразу же понял Штирлиц.
– Видимо, я все время подводил его к нему. Странно, чем точнее я буду играть свою роль по возможной вербовке Везича для рейха, тем скорее я смогу ответить Москве".

– Для того чтобы ответить вам, - сказал Штирлиц, - мне надо услышать: понимаете ли вы, что мы вас обскакали и что мы сейчас можем вас смять? Это первое. Понимаете ли вы, что мой откровенный ответ на ваш вопрос, поставленный жестко и четко, должен предполагать нашу дружбу в дальнейшем?

– Вы имеете в виду мою вербовку?

– Людей вашего уровня не вербуют.

– А что же у вас делают с людьми моего уровня?

– Людей вашего уровня удобно держать в добрых друзьях. Или югославская разведка придерживается иного правила?

– Когда как... Хорошо, я подожду вашего ответа до сегодняшнего вечера, - сказал Везич.
– Я ничего не буду предпринимать до сегодняшнего вечера. В восемь часов - вас это время устроит?
– я жду вас в клубе "Олень", это на Медвешчакской дороге, дом девять. Уговорились?

"Соглашайся, соглашайся, - молил его глазами Везич.
– Ну соглашайся же! Я тогда успею напечатать сегодня же мой материал. Потом можете делать все что угодно, все равно я вас повалю в нокдаун! Победить не выйдет, не хватит сил, но и желание похвально! В конце концов всех нас на том суде, который уготован каждому, будут судить - и если я чего-то не смог, то не оттого, что не делал, а потому лишь, что не хватило сил. Здесь уж моей вины перед богом нет, и римляне не зря прежде всего ценили изначальное желание".