Чтение онлайн

Это было в корне неправильно — погасшие в адском огне души следовало придать огню земному, во избежание размножения зла на земле мирской, но это?! То, что делал с пленницей инквизитор больше походило на испытание какого-нибудь метрического прибора! Верпетий быстро сообразил, что прибывший священник не просто так пытается как можно подробнее познать возможности этого существа — тут была явная выгода, вот только — для кого? И как ко всему этому отнесётся епископ Корнетти? Монах не сомневался, что последний просто не представлял, с какой целью мог приехать к нему Мануэль, а потому (Верпетий твёрдо был в этом уверен) откровенно возмутился бы подобными еретическими, и в какой-то мере даже бесовскими действиями своего собрата по кресту. Да, эти записи следовало немедленно передать Его Святейшеству, медлить в этом вопросе — просто опасно. Кто знает, что у этого странного инквизитора на уме…

Размышления молодого монаха прервал громкий стук в дверь — Верпетий вспомнил, что закрыл свою её, а это было непозволительно. Поспешив положить бумаги обратно в сумку, юноша вскочил на ноги и кинулся к стулу, преграждавшему гостю путь. Когда дверь была «освобождена», Верпетий с некоторым удивлением увидел на пороге отца Василия, тот обычно уже был в своей келье в столь поздний час и предавался терпеливой молитве за упокой всех здешних братьев, умерших когда-то в монастырских стенах. Для Василия было обязательным поминовение умерших до отхода ко сну, в последней за день молитве. Таким образом, он ограждал себя и своих братьев от страшных видений и призраков, могущих прийти к ним во сне.

— Зачем тебе понадобилось запирать дверь в келью, Верпетий?

Василий был, как всегда, суров в обращении с младшими братьями, однако он отвечал за дисциплину в Западном крыле, поэтому тон его можно было объяснить вполне объективными причинами. А именно — ему необходимо было проконтролировать вечерние занятия и отход братьев ко сну. Сейчас на его лице читалась откровенная подозрительность. При этом то, в чём Василий подозревал Верпетия, возмущало последнего более всего.

Гомосексуальные отношения между братьями давно были известным грехом среди церковников, но это не давало права кому бы то ни было подозревать своего друга и брата в том, чего на самом деле не было. Отчасти именно по этой причине кельи не закрывались всю ночь и весь день: у тех, кто следил за жизнью одиноких мужчин должны были быть зоркие глаза и уши — грех всегда бродит где-то неподалёку, а потому самым простым способом оградить от него братьев было — не давать им оставаться наедине друг с другом. Во всяком случае, не без надзора. И Василий, и Теурий, под чьим покровительством находилось Восточное Крыло, выполняли свою работу денно и нощно, без устали отмечая малейшие намёки на возможную не дружескую близость между братьями.

Верпетию тем более были неприятны подозрения Василия, что старший его наставник наверняка знал: молодой монах грезил отнюдь не своими прекрасными братьями по Дому Господню. Однажды Василий застиг своего (тогда ещё совсем юного) воспитанника за изучением картинок в одном известном восточном трактате, в библиотеке. Наказание, последовавшее за этим, было весьма ординарным: Верпетия выпороли. Три раза по пятнадцать ударов. Но именно тогда юноша сделал для себя вывод, что женский пол для него гораздо привлекательнее, чем какой бы то ни было другой. Поэтому глубоко в душе монах и по сей день считал себя настоящим полноценным мужчиной и втайне гордился тем, что жажда его постоянно усмиряемых самобичеванием вожделений не распространялась на других братьев. Отсюда единственное, в чём мог подозревать его Василий — это рукоблудие, также бывшее одним из основных бедствий любого мужского монастыря.

— Так зачем ты запер дверь? — повторил свой вопрос наставник.

— Я… мне необходимо было побыть в одиночестве, отец мой. Я хотел кое-что переосмыслить в своём поведении.

Верпетий старался, чтобы его голос звучал как можно более смиренно.

— Переосмыслить? Ну что ж, это можно было делать и не прибегая к препонам в виде единственного стула, который, к слову сказать, стоит здесь отнюдь не для подобных действий. Дай-ка я войду, сын мой.

Не дожидаясь ответа, Василий буквально оттолкнул Верпетия, опешившего, в свою очередь, от подобной бесцеремонности. Быстрыми шагами старший монах направился к спальному месту провинившегося и, не говоря ни слова, начал переворачивать ворох соломы, служивший младшему монаху постелью. Какие рукописи он намеревался там найти — одному Богу было известно, однако Верпетий не замедлил воспользоваться ситуацией и громко — так, чтобы отвлечь Василия от сего позорного дела заговорил:

— Отец Мануэль вверил мне нечто, что следует незамедлительно передать в руки Его Святейшеству Корнетти, отец Василий.

Как и рассчитывал Верпетий, наставник приостановился в порыве найти у своего воспитанника что-нибудь непристойное. Выпрямившись и обернувшись к молодому монаху, Василий с усмешкой произнёс:

— Что же, сын мой, тебе доверили государственную тайну? Почему же отец Мануэль передал это «нечто» именно тебе?

Вопрос звучал с явной издёвкой, однако хуже этого было то, что под давлением серых стальных глаз наставника Верпетий не мог, просто физически не мог утаивать что-либо. А потому честно признался, падая на колени перед старшим:

— Простите меня, отец мой, ибо я согрешил…

— Я знал! Я так и знал, что это всё лишь отвлечение меня от сути действия! Верпетий! Как же ты мог! Я думал, что в прошлый раз ты всё усвоил достаточно хорошо, или я ошибался? И твоё вожделение пересилило Законы Божии? Как же мог ты поддаться на уговоры сатаны и трогать своё бренное тело в попытке усладить его ненасытность?!

Черты лица Василия постепенно, пока он говорил, сложились в отчётливую гримасу, которую можно было интерпретировать только одним образом: отвращение и брезгливость.

Нутро Верпетия бунтовало, но он пересилил себя и максимально вежливо возразил:

— Дело не в этом, отец мой. Того греха, о котором вы думаете, за мной нет. Я согрешил, ибо солгал вам, говоря, что отец Мануэль сам передал мне послание для епископа. Я был столь самонадеян, что осмелился лично передать эту вещь Корнетти, забрав её из трапезной. Перед тем, как потерять сознание, Мануэль просил передать епископу вещь, завёрнутую в синий платок до того, как взойдут первые солнечные лучи. Я думал, что на мне лежит часть ответственности за то, что уважаемому инквизитору стало дурно, тем более что у монастырских врат, когда я его встретил…

Верпетий запнулся. Стоило ли рассказывать отцу Василию всю правду? Не может ли это каким-либо образом повредить Мануэлю, да и ему самому?

Василий тем временем выглядел весьма растерянным, однако выражение брезгливости исчезло с его лица. Он наклонился, и, приподняв лицо Верпетия за подбородок, заглянул в чистые голубые глаза молодого человека. Тихо спросил:

— Ты хочешь сказать, сын мой, что в этой комнате не свершался несколько минут тому назад грех рукоблудия?

— Клянусь вам, Святой отец — ничего такого здесь не было.

В доказательство своей невиновности монах медленно, с сознанием дела трижды перекрестился.

— Но если так, то о какой же вещи идёт речь, и почему ты считаешь, что на тебе лежит ответственность за случившееся с Диего Мануэлем? Что случилось у монастырских ворот, о чём я не знаю?

Верпетий вновь замешкался, он ещё не решил — стоит ли доверить наставнику свои догадки или лучше немного подождать, чтобы лично побеседовать с Корнетти в момент передачи рукописи? В итоге, спустя несколько секунд, монах нерешительно ответил:

— Отец мой, молю Вас, не сочтите за неуважение, но я пока не совсем уверен, действительно ли подозрения, мучающие меня достойны Вашего внимания. Возможно, это лишь происки моего усталого разума, и мне не стоит отнимать драгоценное время епископа. Но, чтобы окончательно в том убедиться, мне необходимо лично встретиться с Его Святейшеством и передать ему сегодня вышеозначенный предмет. Пока что я ещё и сам не знаю — что это, но, если мои подозрения верны — то нам всем в скором времени может понадобиться помощь Всевышнего. Молю Вас, пожалуйста, помогите мне встретиться с епископом сейчас же!