Алые перья стрел
Шрифт:
Виталька, вильнюсские «мушкетеры» и еще многие-многие из тех, с кем я встретился и подружился — уральские, московские, прибалтийские, черноморские ребята.
Пусть у каждого из них появится в душе свои лейтенант Шмидт, Чапаев или Гагарин, Гаврош или Павлик Морозов [12] , Спартак или Гарибальди. Пусть все они мечтают о море, о звездах, о дорогах и подвигах.
Пусть у каждого из них останется в жизни след его Каравеллы.
И для этого совсем не обязательно быть влюбленным в паруса. Время летит стремительно. Появляются новые пути и новые герои. Мальчишки уже не так часто пускают в лужах кораблики. Да и луж теперь бывает меньше. Улица, где плавали наши парусники, залита асфальтом. Но она не стала менее шумной и менее веселой.
12
Не раз редакторы уговаривали меня убрать упоминание о Павлике Морозове: мол, время сейчас иное, Павлик стал «одиозной личностью», «символом предательства».
Я не убрал и убирать не буду. Во-первых, очерк написан в те годы, когда на многие вещи и на многих людей в истории смотрели иначе. Историю не следует ретушировать. Во-вторых, до сих пор не ясны все детали: что говорил Павлик следователям, «доносил» или не «доносил» на отца (который, кстати, был жуликом и пьяницей, издевавшимся над сыном и женой). В-третьих, его убили не за отца, а за то, что отстаивал власть и принципы жизни, которым верил до конца. Мальчишке очень хотелось светлого будущего, и он боролся за него, как умел. Он был обманут, как миллионы других людей. Но он был честен. Верность идеям надо уважать во все времена.
Между прочим, когда запускают самодельную ракету класса «Желтый гном», раздается шипящий свист, со старого тополя сыплются листья, а из открытых окон визгливо кричат испуганные соседки.
А на асфальте остается темное лучистое пятно, словно здесь сгорело маленькое солнце.
ПАРУСА
У этого очерка довольно бестолковая история. Написал я его и напечатал в «Уральском следопыте» около двадцати лет назад, но потом долго не мог найти ни журнала с этой публикацией, ни даже рукописи. Только отыскал тетрадный листок с карандашным наброском самого начала. Первая главка называлась «Тайные письмена». Этот отрывок я вставил в рассказ о старинных картах, включенный в цикл «Ржавчина от старых якорей. «Паустовские» рассказы». А недавно очерк нашелся — вырванные из старого журнала листы, соединенные ржавой скрепкой.
Вообще-то о своем друге Евгении Пинаеве я писал немало, но и эти страницы, мне кажется, не будут лишними. Только приходится помещать здесь очерк без нескольких первых абзацев — они слишком крепко вросли в рассказ «Паустовского» цикла.
…С давних пор мне казалось: каждый человек должен в жизни встретить свои тайные письмена. И не бояться их прочитать. Чтобы достигнуть задуманного…
Пинаев кажется мне именно тем человеком, который прочел свои тайные письмена и нашел свое призвание. Хотя это было очень нелегко.
…Как-то он дал мне старую общую тетрадку — свой детский дневник. Я прочитал за один вечер эти полторы сотни страниц, написанные в сорок седьмом году почерком не очень прилежного шестиклассника. Прочел сразу, потому что детство Жени Пи-наева в казахстанском городке Щучинске во многом было похоже на мое. Это во-первых. А во-вторых, потому, что написано это удивительно живо. Уже тогда хозяин тетрадки писал заметки и рассказы и посылал их в «Пионерскую правду». Заметки иногда печатали.
«Может быть, когда вырасту, я стану писателем?»
А еще ему очень хотелось стать моряком. На парусниках.
А еще он любил рисовать.
«Кем же я буду?»
…Теперь у Жени Пинаева, бывшего шестиклассника из Щучинска, за спиной тысячи и тысячи морских миль, пройденных и на промысловых, и на парусных судах; и сотни полотен, на которых люди, берега, корабли разных стран (одна из его картин называется «Путь в неведомое»; когда смотришь на идущий в ущелье парусник, снова вспоминаются тайные письмена на скалах…). Скоро выйдет его книга, а он уже закончил вторую и работает над третьей.
Много всего? Да. Но чего это стоило… И самое главное, что и впереди, наверное, будет не легче. Но будут удачи, как у всякого человека, который сумел прочитать то, что ему написано на роду, и знает, чего хочет…
Это не биография, и здесь невозможно рассказать, как художник стал моряком, как моряк — автором повестей и рассказов и как все это сделало человека тем, кто он есть. Я просто вспоминаю старые узкопленочные кинокадры, снятые осенью шестьдесят седьмого года. Барк «Крузенштерн» попал в Северном море в ураган (тогда погибло несколько иностранных судов). В ленты изодраны многоярусные паруса — их не успели убрать и пришлось расстрелять из автомата. Пенные горные хребты идут на четырехмачтовый парусник, который развернуло лагом — бортом к волне, — не слушается руль. Сумрачно лицо капитана, вцепившегося в поручни ходового мостика. И надо выдержать, надо делать свое дело. И еще надо успеть снять все это кинокамерой. И запомнить, чтобы написать потом картину «Циклон». И чтобы рассказать читателям… Он все это сделал — как всегда, спокойно, с крепкой моряцкой хваткой.
Теперь, через шестнадцать лет, в безопасной береговой квартире можно без волнения смотреть старую кинохронику.
Так ли уж без волнения? Моря не стали спокойнее. В них по-прежнему ревут ураганы и гибнут корабли…
Эти заметки я пишу в вагоне, когда мы с Евгением Пинаевым возвращаемся из Севастополя. У каждого из нас — и порознь, и вместе — с этим городом в жизни связано очень много. Начать с того, что мы, два свердловчанина, познакомились именно в Севастополе, на палубе четырехмачтового гиганта «Крузенштерн». Я привел на этот парусник приехавших со мной мальчишек из отряда «Каравелла», а Евгений в те времена ходил на «Крузенштерне» матросом. И, конечно, художником, хотя официально такой должности на учебно-парусных судах нет.
Знакомство состоялось при самой романтической обстановке — среди черных, уходящих в темно-зеленое небо мачт, под круглой луной, разливающей над Северным рейдом яркий, просто какой-то оглушительный свет, среди бородатых и вооруженных флибустьеров (на барке шли съемки фильма «Рыцарь мечты» о юности Александра Грина). Был 1967 год.
Сейчас мы вспоминаем тот вечер на палубе с улыбкой — чуть снисходительной и, может быть, даже немного иронической. Но в глубине души рады по-настоящему, что случилось именно так: словно судьба сделала подарок, подстроив такую встречу людям, «помешанным на море и на парусах».
После этого мы с Женей не раз бывали в Севастополе. Встречи с этим городом всегда приносят ощущение долгого спокойного праздника. Белизна города, синева громадной воды, скопление корабельных рубок, труб и мачт в бухтах, суровое спокойствие памятников и береговых крепостей, желтые слоистые обрывы, заваленные грудами ползучего терновника и дрока, смех загорелых мальчишек, бегущих к морю прямо из школьных дверей — все это радость. Но радость молчаливая, с примесью тревоги и печальной памяти. Потому что большой кровью оплачена эта солнечная жизнь. Кровью людей из многих-многих краев нашей страны, в том числе и с Урала…
Город у моря оживает на этюдах и картинах Пинаева. Да простят меня читатели за банальность выражения, но он действительно оживает. Я ощущаю ласковость осеннего солнца и шероховатость камней, когда смотрю на пинаевскую «Корабельную сторону». Слышу смех матросов и стук их ботинок по ступеням, когда вижу «Таврический спуск». Чувствую запах травы, водорослей и сухих пористых глыб при взгляде на его «Херсонес». А сумрачность древних извилистых лестниц в пещерном городе Инкермана! А прохлада солнечного тумана над Северной бухтой, сквозь который проступает громадный рангоут стоящего на якоре «Крузенштерна»!..