Чтение онлайн

Эту последнюю картину — «Северный рейд. «Крузенштерн» — Пинаев только что подарил друзьям в Севастополе. И есть своя логика в том, что она висит сейчас в комнате моряка, парусного капитана, среди фотографий с кораблями, штурвалов, морских раковин и штурманских карт, которые здесь вовсе не романтические сувениры, а детали настоящей флотской жизни — радостной и трудной…

Пожалуй, больше всех черноморских полотен Пинаева я люблю «Воспоминание о Севастополе», на котором мало конкретных деталей, но зато особенно сильно возникает ощущение города в целом — Севастополя на протяжении двух веков его жизни.

…Память — штука хитрая. Иногда она путает страницы и услужливо приоткрывает те из них, которые кажутся более подходящими в данный момент. И я не уверен полностью, что именно в тот ноябрьский вечер семьдесят первого года у Пинаева родилась мысль об этой картине. Но теперь кажется, что это было так. По крайней мере, сам Женя не отрицает этого.

Вечер был спокойный и довольно теплый для поздней осени. Мы стояли у Памятника затопленным кораблям — Пинаев, я и несколько свердловских мальчишек, приехавших в Севастополь на осенние каникулы. Мальчишки притихли. Они впервые видели такой закат над морем.

О севастопольских закатах написано много. Они замечательные и очень разные. Этот боролся с облаками, которые старались придавить его к горизонту. Он окрашивал груды облаков то в огненные, то в тускло-багровые тона, и они светились — выпуклые, многоярусные, как паруса нахимовских линейных кораблей. Земляничное солнце скользнуло в щель между багровой тучей и горизонтом, стремительно раскатало по морю оранжевую дорожку и быстро утонуло. У Минной пристани и на рейде запели горны сигналистов — спуск флагов. И мы вернулись домой — в большую комнату гостиницы «Севастополь», что в конце Приморского бульвара.

Очень скоро закат за окнами погас, к стеклам приклеилась глухая ночь, которую равномерно прокалывал красной иголкой далекий маячок. Море забеспокоилось, стало вздыхать и ухать у парапетов набережной — пришел осенний ветер. Намотавшись за день, мальчишки посапывали в кроватях. По полу тихо стучали клешни — это из тумбочек выползли и разбрелись по комнате крабы. Ребята наловили их в Карантинной бухте, чтобы увезти домой. Наши с Женей доводы, что крабы не приживутся на Урале, не действовали. Мальчишки клялись, что создадут невольным переселенцам райские домашние условия: разболтают в ваннах и аквариумах соль, разведут водоросли…

Под это щелканье клешней, дыханье ребят и шум моря мы с Женей долго разговаривали о городе, о его кораблях и людях, о фильме «Малахов курган», который смотрели еще мальчишками, — о фильме прекрасном и суровом, как история Севастополя. Было тихо, спокойно, и в то же время где-то рядом стояла тревога. Словно тот красный закат погас не совсем и отблески его собрались в игольчатом свете маяка…

А потом появилась картина. Колонна памятника с орлом и огненное небо — закат, перерастающий в тяжелые паруса линейных кораблей. И сполохи на горизонте, и суровое красное море… Теперь картина эта висит в морском отряде «Каравелла». И ребята помнят, что паруса бывают не только белыми, а море не только синим.

Но все это было потом. А после той ночи мы занялись обычными делами. Мальчишки, огорченные сонным (а точнее, полу-дохлым) состоянием крабов, вняли голосу рассудка и выпустили пленников в защищенной от волн бухточке. И стали собираться домой, в Свердловск. Пинаев помог нам дотащить до аэропортовского автобуса добытый на корабельном кладбище трехпудовый штурвал. А сам остался в Севастополе матросом на двухмачтовой шхуне «Испаньола» — той, что мы видим в фильмах «Остров сокровищ» и «Робинзон Крузо». Тогда «Испаньола» была еще на плаву, а не служила баром для курортников на Ялтинской набережной. (Обычай превращать старые парусники в кабаки — явление бездарнейшее и оскорбительное для флота, но это отдельная тема.) Пинаев жил на шхуне около месяца, а после этого написал картину «Флибустьеры».

«Флибустьеры» — иллюстрация к Стивенсону. И вообще к морским романам, легендам и разудалым пиратским песням. Это откровенно озорная, по-мальчишечьи дерзкая картина. Недаром многие «серьезные» ценители живописи и даже коллеги художника воспринимают «Флибустьеров» как какой-то вызов или выходку. Что тут скажешь? Не для них эта картина написана. Друг Пи-наева художник Аркадий Охлупин (когда-то они вместе ходили на «Крузенштерне») однажды в сердцах сказал такому «ценителю»:

— Да вы что, сами никогда не были мальчишкой?

Эта картина для мальчишек. Причем для тех, кто не занят погоней за техасскими штанами и японскими магнитофонами, кто не растерял свою веру в «дальние страны».

На недавней выставке Евгения Пинаева ребята составляли чуть ли не половину посетителей. Иногда они приходили не вовремя, но и тогда всякими правдами и неправдами пробирались в зал мимо суровой вахтерши. И разноцветные паруса отражались в их распахнувшихся от изумления глазах…

Есть понятие «детский писатель», но выражения «детский художник» я не слышал. Впрочем, по отношению к Пинаеву оно и не было бы точным. Он не иллюстрирует детских книжек, картины его далеки по теме от школьной и пионерской жизни, и едва ли он думает о ребятах, когда работает над очередным холстом. Но мальчишки с безошибочностью детской интуиции моментально признают в нем своего — в этом молчаливом человеке с внешностью сурового боцмана, так же похожем на педагога, как якоря Холла на фарфоровое блюдце. Почему? Наверно, потому, что они и он одинаково смотрят на мир. Видят его ярким, загадочным, зовущим в «неведомое», совсем не похожим на плоские черно-белые фотографии, которые напоминает порой взрослое бытие. Логика жизни — на стороне этих ребят и художника. Умение видеть мир удивительным, разноцветным, обещающим открытия — это не только признак детства. Это черта любого талантливого, деятельного и бескорыстного человека.

Бескорыстие — признак настоящего искусства.

Я помню, как Пинаев, чтобы порадовать ребят из отряда «Каравелла», расписывал в длинном полуподвале стену картинами географических открытий. Высота росписи — два с половиной метра, ширина — больше десяти. Потом отряду пришлось уйти из этого дома, и домоуправленческие маляры замазали роспись благопристойной серой краской. В неуютной комнате старого особняка, куда судьба на время забросила «Каравеллу», Пинаев написал на штукатурке мальчишек со шпагами, воюющих с многоголовым драконом. Не сохранилась и эта роспись. Тогда в новом штабе «Каравеллы» Пинаев снова взялся за кисть. Теперь с широкой стены прямо на зрителя срываются стремительные чайки, несется многомачтовый клипер, плещут через каменный причал зеленые штормовые волны. А на причале лицом к морю — крепкий решительный моряк и тоненький мальчишка-барабанщик, которому еще предстоит познать нелегкие дороги в океане.

Итак, мы едем из Севастополя… Город только что отметил свое двухсотлетие. Он еще хранит следы праздника. Плакаты на улицах, сувениры в киосках, выставка художников в Севастопольской галерее, посвященная юбилею. Хорошая выставка, только жаль, что художники в основном местные. А если бы со всего Союза! Севастополь дорог всей стране…

Я подумал, что черноморским картинам Пинаева было бы самое место там, в прекрасном белом здании у моря. И еще подумал: там никто не говорил бы ему об «отрыве от местной тематики», о «несовременности», об «излишней романтизации», об «отсутствии уральского колорита».