Чтение онлайн

— Приду, дедушка, и поговорю с Данилой.

— С сатаной говори. Мне делом надобно помочь, а сказки сказывать сам умею. Так-то!

Вздыхает Иннокентий.

«Эх, видно, придется ездить в соседние села занимать сапоги на свадьбу».

— Кеха, — перебивает мысли Иннокентия дед Пахом, — запозднял я с покосом — лихоманка напала, — утром приехали мы на деляну, а траву того… последние копны на телеги грузят…

— С этим делом иди к председателю.

— Ха! Председателевы батраки, на его, председателеву, телегу сено мое сгрузили и увезли на его, председателев, двор. Митьке на Митьку челом не бьют.

— М-мда… Погодь малость, с Лукичем посоветуемся.

Не давая закончить разговора с Пахомом, запричитала баба:

— Контора Ваницкого обсчитала. Еще до войны сорок рублев займовали. Таскам и хлеб, таскам и пряжу, и яички — все как в пропасть. Все должники. Нынче посконь чесану сдала. Сам ты, Иннокентий, приходил вчера и хвалил, кака баска, — а приказчик ее вторым сорто-ом! Мужики наши царя-батюшку защищают, а приказчик, тот…

— Не ной. Царя нет давно, а ты все его поминаешь. Пойдем к Ваницкому.

— К самому? — отшатнулась баба.

Иннокентий ругнулся:

— Эх ты, политика. Сам-то в городе где-то, в хоромах. Дядя Пахом, подожди меня малость.

От крыльца магазина расстилается зеленая площадь с черной церквушкой посередине. На ее деревянной крыше цветут моховые заплаты, а купола окрашены такой яркой краской, что небесная синь кажется полинявшей. Споря с солнцем, сияют кресты.

Саму церковь обихоживает приход, а заботу о куполах и креста взяла на себя заготовительная контора Ваницкого. Большая контора вся в кружевах деревянной резьбы, на беленом кирпичном цоколе раскинулась против церкви, как купчиха на узорчатой простыне… Контора закупает для приисков пшеницу, овес, сено, холсты и пеньку. Не столько закупает, сколько принимает продукты от крестьян окрестных селений в погашение долгов.

Увидя бабу, недавно ревевшую в магазине, приказчик Ваницкого сразу окрысился:

— Снова приперлась. Реву сто коробов, а долги с Николы угодника собирай. Да еще изругают всячески.

— Иссрамила! Господи, — баба всплеснула руками. — Да тебя, живоглота, дегтем мало облить. Пошто зенки прячешь. Тебе хаханьки, а у меня четверо в хате голодны. — Как вспомнила ребятишек, так в голос завыла. — От мужика второй го-од письма не-ету. Корова болет. Свекровь — ведьма, мужиками меня попрекат. А каки там мужики, ежели ноги таскать перестала. Начисто рассчиталась я, начисто.

— Подожди, — обернулся Иннокентий к приказчику. — Покажи нам расчет. Не хмурься, показывай.

— А вы кто такой будете ей?

— Двоюродный мордвин. В тот раз тебе сказывал: я член комитета революции. И сейчас тебе говорю… Ну-у!

Приказчик нарочно мешкал, раскрывая конторскую книгу, и долго мусолил пальцы, листая страницы. Надеялся, лопнет терпение Иннокентия, взорвется он, накричит, наругает, а про бабу забудет. Но Иннокентий кусал усы и молчал.

— Вот он, наконец. — Приказчик поправил очки на носу. — В феврале одна тысяча девятьсот двенадцатого года взято сорок рублев. За пять лет накопилось процентов двадцать пять рубликов и полста копеек. Ситцу на сарафан в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году набирала?

— Дык…

— Вот тебе дык. Налог за тебя контора платила? Теперь свой дивиденд посчитай. Хлеба на полста три рубля шестнадцать копеек сдала?

— Полста? — взвизгнула баба. — Семь лет по возу — и на полста!

Приказчик стоял на своем. Сдай перед этой бабой, полсела набежит. Каждый день здесь ревут.

— А посконь пошто вторым сортом писал?

— Он второй и есть. Третьим бы надо, да уж ради тебя переживу головомойку. Так-то вот, Иннокентий Романыч, ради них, мокрохвосток, ради их ребятишек, ради мужиков ихних, что на фронте страдают, все с них скощаем, а они… видишь сам… — хотел книгу захлопнуть.

Иннокентий заложил ладонь в книгу.

— Постой. Посконь ее я третьего дня сам видел — шерстка ягнячья, а не посконь: и мягка, и длинна. Пойдем на склад, посмотрим.

— По какому праву в чужие склады? Я небось в твою постель нос не сую.

— Ваницкий половину Сибири захватил: прииски его, рудники, золотище гребет, а ты солдатку на копейках обходишь.

— Да мы… что… Это вам кажется, Иннокентий Романыч, — вышел из-за прилавка приказчик и, взяв Иннокентия под руку, отвел его в дальний угол, оглянулся: баба далеко. — Суконце на поддевочку мы получили, Иннокентий Романыч, загляденьице. Пух лебяжий, а не суконце. А цвет-то, цвет, что твое небо в погожий день. Для Ульяны Капитоновны полушалочек покажу, пожалте в лабаз…

— Ты что, обалдел? Покупать меня вздумал, — Иннокентий схватил приказчика за грудки и приподнял от пола. — Счастье твое, что хватил не за горло, а то бы хрипел у меня. Иннокентия покупать! Ах ты… — отшвырнул. — Иди пока, да наперед под руку не суйся.

Оторопевший приказчик отступил на полшага, еще на полшага. Никак прогорел Иннокентьев гнев. Тогда, оправляя рубаху, зашипел с хрипотцой:

— Ты, поди, думать мильены Ваницкого из тысяч складываются? Н-нет, шалишь, из копеечек. Копейку упустишь — в ту щелку и мильен уползет. Ты, поди, думать, что Аркадий Илларионыч, ваш эсеровский вождь, не знат про эти копейки? Ого! Управитель и он на таких, как ты, давно зуб точат. Смотри, как бы панихиду не пришлось Ульяне твоей заказывать.

И, вернувшись к прилавку, по-волчьи бросая косые взгляды, приказчик решительно дернул конторскую книгу, закрыл ее и накинулся на кричавшую бабу:

— Пошто ревешь? Слыхала звон, да не знашь где он, а людям трезвонишь. Задрать бы тебе, срамнице, подол да накрасить крапивой зад… Где наши обсчеты? Говори!

— Ты же сказал — двадцать семь рублев еще долгу…

— Ври, срамница, — орал приказчик, — все чисто. Тебе еще рупь и шесть гривен приходится. Так-то! На, получи, и в расчете.

— Ловко, ч-черт, — восхитился Иннокентий. — Вроде как победитель остался. Ну, кума, не реви, получай свои деньги, да больше носа сюда не суй.

3.

Из конторы Ваницкого Иннокентий пошел во двор потребительской лавки, к Борису Лукичу. В вечернее время, кажется, созданное специально для деревенских визитов, частенько приходил сюда Иннокентий. Он и сегодня, приоткрыв калитку во двор, приветливо поздоровался с Ксюшей и отступил, оставляя дорогу открытой.

— Принимай, сестричка, гостей. Заходи, Буренушка, заходи, Пеструшка. Ксюша вам пойло давно приготовила. — Пропустив коров, вошел во двор и, плотно прикрыв за собой калитку, спросил — Борис Лукич дома?

— В горницу проходи.

Иннокентий поморщился.

— Духота там… и чай пить заставят. Ты, сестрица, позови его на крыльцо.

Борис Лукич вышел в мягких домашних туфлях, в серой толстовке с расстегнутым воротом. Не поздоровавшись с гостем, он протянул вперед руки ладонями вверх и заговорил взволнованно, словно требуя отчета у Иннокентия:

— Наступление провалили! И какое шикарное наступление провалили! Будто готовил его не сам Керенский, а бездарные царские генералы. Успокоиться не могу. Ты понимаешь, Иннокентий, что это значит для русской свободы?