Чтение онлайн

Рванулась бежать, но Ульяна задержала Ксюшины руки.

— Ты помнишь наш разговор?

— Это о чем?

— О моем плямеше. Ты и так мне уже за сестру.

Покраснела Ксюша и отвернулась. Как ответить Ульяне? Чем дальше, тем сильнее по Ване сердце болит. Но Ваню нужно забыть. Ульянин племяш, видно, хороший парень. Надо устроить жизнь, вековухой не проживешь, а после Ванюшки Ульянин племяш лучше всех. Да третьего дня специально забежала к Ульяне под вечер. Рассказывала про прииск. И так, будто между прочим:

— Живут у нас там Серафим и Павлинка. Душа в душу, глядишь, не нарадуешься. Он ей и дрова наколет, и воды наносит, и все: Павочка. И вдруг мрачнеть начнет. Все знают — беда пришла. День мрачен, на Павлинку искоса смотрит, второй, а на третий напьется и бить ее, всяко ругать ее примется. Поставит на колени, пинает и дуром кричит: «С кем путалась до свадьбы?» — «Я ж тебе объясняла, — рыдает Павлинка, а он бац ее, бац и кричит: «Мало что объяснила. Загубила ты мою молодость».

Рассказала тогда и примолкла.

— Конешно, — сказала Ульяна, — какой же мужик нашей сестре простит потерю девичества. Тверезый, бывает, молчит, а пьяный… чем больше любит, тем больше звереет. Таков их мужицкий нрав.

Такой был у них разговор третьего дня. Сейчас Ксюша вырвалась от Ульяны, сказала в дверях:

— Извинись, Ульяша, за меня, поклонись ему низко-низко, но скажи — пусть ищет другую.

— Пошто! Ему лучше не надо.

Выйдя, смахнула Ксюша слезу и побежала к дому.

В горнице свет. Зашла тихо.

— Ты это, Ксюша?

— Я.

Ожидала ругани: такая-сякая, хозяйство забросила, бегаешь где-то. Клавдия Петровна вышла из-за стола, прибавила света в керосиновой лампе и, сжав ладонями Ксюшины щеки, долго смотрела ей прямо в глаза.

— Милая моя, — сказала Клавдия Петровна, — Как ты. вступилась за Иннокентия. Молодец. Мне Боренька все, все рассказал. Он сердится, что из дома бегаешь, а я довольнешенька, что дочка моя такая добрая, такая к людям участливая. А по Рогачеву скучаешь все?

— Скучаю, Клавдия Петровна.

— М-мда… — тихо сказала Клавдия Петровна и отошла.

9.

«Ты в моих лапках», — думала Грюн, прижимаясь к груди Вавилы.

Это было последнее, что она подумала более или менее хладнокровно, с обычной иронией. Наверное, она слишком крепко прижалась к груди Вавилы, слишком близко к нему подошла, и обычная ясность мысли оставила Грюн. Завертелись перед глазами Яким Лесовик, Ваницкий, зовущий в любовницы и не желающий жениться… Замелькали другие мужчины — усатые, бритые, то в костюме, то обнаженные, и волна сладкой пьянящей дрожи охватила Евгению.

— Вавилушка, милый, ты сильный., хороший… Идем скорее от людей. Посидим. Посмотрим на воду… Прохладно стало… накинь мне на плечи пиджак. Бориса Лукича и Егора нет, они свернули на тропку. — Чуть привстав на носки, с силой обняла шею Вавилы и с еще большей силой впилась в его губы.

Вот она, жизнь. Красивая, стройная женщина обняла твою шею. Дрожат ее плотно прижатые губы, дрожит ее плотно прижатое тело, то напряженное, сильное, как пружина/то слабеющее и скользящее вниз. А вокруг разливается теплая сочная ночь, с тысячью дразнящих запахов, звуков.

— Вавила… дорогой мой… целуй, — расстегнула кофточку на груди и запрокинула голову.

Вавила прижался губами к обнаженной груди Евгении. Как она чудно пахнет. Степью… здоровьем…

Увиделась Лушка. Она смотрела Вавиле прямо в лицо и глаза ее круглились от боли.

Руки Вавилы по-прежнему сжимали талию Грюн, но губы уже ничего не ищут на ее теле и голова поднята. И тут мелькнула мысль: учительница?! Это, может быть, и ловушка?

— Целуй, целуй жарче, — шептала Евгения обвисая.

— Поздно. Нам надо идти.

— Никуда нам не надо. До утра далеко.

— Товарищ Грюн… — попытался крепко поставить ее на ноги и тут почувствовал резкий удар по щеке и следом другой.

— Мерин… евнух… каплун… — кричала Евгения. — Распалил, даже кровь закипела, а теперь по домам! Не мужчина ты, а…

Вавила повернулся и быстро пошел к селу.

В теле неприятная слабость. Но почему мы оказались одни? И все же нельзя бросать женщину ночью, в степи. Крикнул:

— Товарищ Грюн… — Степь молчала. Позвал еще несколько раз. Только тогда послышался отклик. Совсем недалеко.

— Я здесь.

Подошла запыхавшись.

— Дайте мне честное слово, весь этот вечер… ночь останутся между нами.

— Даю. Безусловно.

— Боже, какой все же вы человек, — и, кажется, добавила: — Ну счастлив был твой бог.

Вторую фразу Вавила не расслышал, потому что в степи раздался длинный пронзительный свист. Рядом, чуть в стороне — другой. В степи, безусловно, кого-то искали.

1.

Поздно ночью в конторе господина Ваницкого, что стоит против церкви в селе Камышовка, в дальней маленькой комнате сидели Сысой, Горев, Борис Лукич и Евгения Грюн. Две кровати — Сысоя и Горева, небольшой стол, застеленный грязной газетой, керосиновая лампа под зеленым стеклянным абажуром.

— Что творится у вас в Камышовке, — выговаривала Грюн Борису Лукичу. — Произвол большевистских насильников. Совдеп освободил крестьян от долгов господину Ваницкому, производит раздел земли. Какая-то девка, живущая у идейного эсера Бориса Лукича Липова, производит следствие и рушит все наши планы. Остается последнее — митинг. Борис Лукич, вы, кажется, недовольны? Вы не согласны с законами революции?

— Где они, эти законы? Я пытался найти их, защищая проданную девушку, и не смог. Я пытался…

— Засадить меня, да руки оказались короткими, — расхохотался Сысой.

— Значит, вы не согласны с установками нашей партии? — гневалась Грюн. — Переметнулись к большевикам? Как бы мне не хотелось говорить речь над могилой столь любезного мне Лукича. Но могу. Товарищи, вы стоите над отверстой могилой идейнейшего эсера, убитого злодеями большевиками.

— Что вы от меня хотите?

— Беспрекословного подчинения партии и искоренения большевистской заразы в вашей деревне. Выполнения нашего плана. За революцию вы или против нее?