Амелия
Шрифт:
– Не может быть, чтобы вы говорили об этом всерьез, но если вы на этом настаиваете, то, прошу прощения, я считаю, что это исключено.
– Конечно, – воскликнул Бут, – я слишком высокого мнения о своей жене, чтобы допустить даже возможность для него добиться успеха; но его намерения оказать мне подобную услугу – этого вы, я полагаю, не исключаете?
– Еще бы, ни в малейшей мере, – согласился Трент. – Миссис Бут очень уж хороша собой и, если бы мне выпала честь быть ее мужем, право, я не был бы в обиде на любого мужчину за то, что она ему нравится.
– Но вы бы рассердились на мужчину, пускающегося на всякого рода уловки и ухищрения, только бы соблазнить ее, и притом под видом самого дружеского к вам расположения.
– Никоим образом, – откликнулся Трент. – Такова уж человеческая природа.
– Возможно, что и такова, – ответил Бут, – но тогда это уже природа развращенная, лишенная всего, что есть в ней самого лучшего – своей привлекательности и достоинства – и низведенная до уровня последней гнусной твари.
– Видите ли, Бут, мне бы не хотелось быть превратно понятым. Я полагаю, что, разговаривая с вами, я имею дело с человеком здравомыслящим и моим соотечественником, а не обитателем страны, где живут одни святые. Если вы и в самом деле о милорде такого мнения, какое сейчас изволили высказать, вам представляется наилучшая возможность обвести его вокруг пальца – любой человек может об этом только мечтать: вы оставите его в дураках и в то же время поправите свои дела. Я ведь вовсе не утверждаю, что ваши подозрения насчет милорда лишены всякого основания, потому что из всех известных мне мужчин другого такого охотника обманывать женщин не сыщется, хотя ему, как мне кажется, очень редко удается добиться своего. Я уверен, что такого рода подозрения нисколько его не заботят. Поэтому, если вы будете вести себя благоразумно, я ручаюсь вам, что вы сумеете устроить свои дела без малейшего ущерба для добродетели миссис Бут.
– Я что-то вас не понимаю, сударь, – проговорил Бут.
– Ну, что ж, если вы не хотите меня понять, – воскликнул Трент, – тогда я в этом деле пас. Ведь я старался только о вашей же пользе, и мне казалось, что я вас лучше знаю.
В ответ Бут попросил его объяснить, что он имеет в виду:
– Если вы можете указать мне какое-нибудь средство выбраться из затруднительных обстоятельств, о которых я вам рассказал, то не сомневайтесь – я охотно и с благодарностью ими воспользуюсь.
– Вот теперь вы говорите, как мужчина, – отозвался Трент. – Ведь речь-то о чем? Держите свои подозрения при себе. Пусть миссис Бут, – а на ее добродетель, вы, я уверен, можете вполне положиться, посещает себе на здоровье разные общественные места; пусть она ведет себя там с милордом как того требует обычная вежливость и не более; он на это клюнет, я не сомневаюсь. И так, не дав ему добиться желаемой цели, вы добьетесь своей. Я знаю несколько человек, получивших от милорда таким способом все, на что они рассчитывали.
– Весьма сожалею, сударь, – воскликнул Бут, – что среди ваших знакомых есть такие негодяи. Уверяю вас, чем играть такую роль, я скорее предпочел бы снести самый суровый приговор, который может вынести мне судьба.
– Поступайте, как вам угодно, сударь, – сказал Трент, – я лишь взял на себя смелость дать вам дружеский совет. Не кажется ли вам, что вы уж слишком щепетильны?
– Извините меня, сударь, но ни один человек, мне кажется, не может быть чрезмерно щепетильным, когда речь идет о его чести.
– Мне известно немало людей, весьма чувствительных в вопросах чести, – возразил Трент, – которые, тем не менее, заходили в подобного рода делах куда дальше, и ни у кого из них не было для этого столь веского оправдания, как у вас. Вы уж простите меня, Бут, ведь я говорю все это из любви к вам; более того, поделившись со мной своими обстоятельствами, по поводу которых я от души вам сочувствую, вы сами дали мне право на такую откровенность. Вам, конечно, виднее, на кого из друзей полагаться, но только, если вы рассчитываете чего-то добиться одними своими прежними заслугами, то, уверяю вас, вы потерпите неудачу, даже если бы этих самых заслуг у вас было в десять раз больше. И если вы любите свою жену, в чем я нисколько не сомневаюсь, каково же вам тогда видеть, что она нуждается в самом необходимом?
– Я знаю, что нахожусь в крайности, – воскликнул Бут, – но все же и теперь у меня есть одно утешение, с которым я ни за что не расстанусь, – это мое доброе имя. А что касается самых насущных житейских нужд, то лишить нас самого необходимого не так-то просто; да ведь и никому из людей не суждено нуждаться в них слишком долго.
– Клянусь, сударь, я и не подозревал, что вы такой глубокомысленный философ. Поверьте мне, однако, что на расстоянии эти материи выглядят куда менее устрашающими, нежели когда они становятся повседневным уделом. Боюсь, вы тогда обнаружите, что от чести так же мало проку в кулинарном деле, как и, по уверению Шекспира, в лечебном. [343] Да провалиться мне на этом месте, если я не хочу, чтобы милорд был так же неравнодушен к моей жене, как к вашей. И обещаю вам, что я бы вполне положился на ее добродетель, а если бы ему и удалось одержать над ней верх, то в свете нашлось бы немало людей в таком же положении, и это помогло бы мне сохранить лицо.
343
Здесь имеются в виду слова Фальстафа, опустившегося, потерявшего всякие подобающие рыцарю-дворянину нравственные устои, паразитирующего на чужих пороках (характерно, что его слова импонируют именно Тренту): «Может ли честь приставить новую ногу? Нет. А руку? Не может. А уврачевать рану? Тоже нет. Значит честь не хирург? Нет» («Генрих IV», часть 1,1; пер. Б. Пастернака).
Между тем собеседники уже почти опорожнили вторую бутылку и Бут, ничего на это не ответив, попросил принести счет. Трент всячески уговаривал его распить еще и третью, но Бут наотрез отказался, и вскоре после этого они расстались, не слишком довольные друг другом. Однако их взаимные неблагоприятные впечатления были, конечно, совершенно различного свойства. Трент заключил, что Бут весьма недалекий малый, а у Бута возникло подозрение, что Трент не очень-то отличается от обычного проходимца.
Глава 8, содержащая некое письмо и прочие материи
А теперь мы возвратимся к Амелии, которой вскоре после того, как ее муж пошел прогуляться с мистером Трентом, посыльный принес нижеследующее письмо, тотчас же ею распечатанное и прочитанное:
«СУДАРЫНЯ, быстрота, с которой я выполнил первое же Ваше, повеление, надеюсь, докажет вам мою готовность всегда повиноваться любому приказу, каким Вам угодно будет меня удостоить. Не скрою, я вел себя в этом пустячном деле так, словно на карту была поставлена моя жизнь; впрочем, откуда мне знать, быть может, так оно и есть, ибо эта незначительная просьба, с которой Вы соблаговолили ко мне обратиться, вызовет признательность очаровательной особы, от которой зависит не только мое счастье, но, как я совершенно убежден, и моя жизнь. Позвольте мне благодаря этому незначительному событию хоть немного возвыситься в Вашем мнении, как вы возвысились в моем, ибо если и возможно еще что-нибудь прибавить к чарам, коими Вы обладаете, то это, пожалуй, тот исполненный благожелательности пыл, с которым Вы ходатайствовали о деле вашей подруги. Льщу, разумеется, себя надеждой, что отныне и она станет моим другом и ходатаем перед самым прекрасным существом ее пола, для чего у нее теперь есть основание, и каковым ходатаем, как Вам угодно было мне намекнуть, она являлась и прежде. Позвольте умолять Вас, сударыня, о том, чтобы драгоценное сердце, столь склонное сочувствовать бедствиям других людей, не осталось непреклонным лишь к тем страданиям, которым оно само причиной. Позвольте молить Вас, чтобы тот, кто более всех на свете жаждет снискать Ваше участие, не оказался единственным, кто имеет основание считать Вас жестокой. Сколько раз я вновь и вновь воскрешал в своих мыслях, в своих мечтаниях те две краткие минуты, что мы останавливались вдвоем! Увы, сколь слабы эти усилия воображения! Я бы ничего не пожалел, только бы это блаженство еще раз повторилось! В Вашей власти, сударыня, удостоить им того, чьи желания, воля, достояние, сердце, жизнь всецело в Вашей власти. Прошу Вас, даруйте мне только единственную милость – соблаговолите прийти на ужин к леди… Вы можете без всяких опасений удостоить меня минутным взглядом, минутным разговором; я не стану просить о большем. Мне известна Ваша деликатность, и я скорее умру, нежели оскорблю ее. Будь у меня только возможность время от времени видеть Вас, – боязнь Вас оскорбить помогла бы мне, я думаю, навеки похоронить любовь в своей груди, но не иметь никакой возможности хотя бы видеть ту, по ком так страстно томится мое сердце, – это свыше моих сил. Вот единственная причина, вынудившая меня открыть мою роковую тайну. Пусть это послужит мне извинением в Ваших глазах. Мне нет нужды подписывать это письмо, – на нем останется след моего сердца, которое, надеюсь, в нем заключено; нет также нужды завершать его какими-нибудь принятыми в таких случаях словами, ибо ни в одном языке нет благоговейных слов, способных выразить всю искренность и муку, жар и поклонение, которыми исполнена моя любовь к Вам».
У Амелии хватило сил ровно настолько, чтобы дочитать письмо до конца, но тут ее охватила лихорадочная дрожь, письмо выпало из рук, да и сама бы она наверняка упала, если бы ее не подхватила вовремя вошедшая миссис Аткинсон.
– Боже милосердный, – воскликнула миссис Аткинсон, – что с вами, сударыня?
– Я не знаю, что со мной, – отвечала Амелия, – но только вот, как видите, я получила письмо от этого бесчестного человека, полковника.
– В таком случае, надеюсь, сударыня, что вы и на сей раз прислушаетесь к моему мнению, – отозвалась миссис Аткинсон. – Да не волнуйтесь вы так: ведь это всего лишь письмо – он вас не съест и не утащит с собой. Вот куда оно упало, я вижу; не позволите ли вы мне его прочесть?
– Отчего же, ради Бога, читайте и посоветуйте, как мне быть, потому что я в полном отчаянии.
– А это еще что? – спросила миссис Аткинсон. – Тут валяется на полу еще какой-то листок пергамента… что бы это могло быть?
Замеченный ею листок на самом деле выпал из письма, когда Амелия только еще распечатала его, но она была настолько поглощена содержанием самого послания, что даже и не заметила этого. Миссис Аткинсон, напротив, развернула сперва лист пергамента, и тотчас же глаза ее заблестели, а щеки вспыхнули от прильнувшей к ним крови, и она в восторге воскликнула:
– Да ведь это патент о присвоении моему мужу офицерского звания! Господь свидетель, мой муж теперь – офицер!
И с этими словами она стала кружиться по комнате и подпрыгивать в приливе неистового восторга.
– Что все это означает? – вскричала Амелия в величайшем изумлении.
– Дорогая моя, разве я только что не сказала вам, – воскликнула миссис Аткинсон, – что это приказ о присвоении моему мужу офицерского звания? Стоит ли вам удивляться, если я вне себя от радости, – ведь я знаю, как он будет счастлив! Ну, теперь все выяснилось. Ведь это письмо не от полковника, а от милорда, о котором я уже вам столько рассказывала. Конечно, сударыня, мне следует просить у вас кое за что прощения. Но я ведь знаю, как вы добры, и все вам сейчас объясню.