Чтение онлайн

Именно так они и сделали. И он был счастлив. Счастлив, вопреки всему. Нелепо. Нереально. Надо стряхнуть с себя наваждение. Но она увлеченно делала заметки, и он был как бы загипнотизирован: девочка знает цену усердию и внимательности, интересуется делом, кожевенным делом и производством перчаток, — как же он мог не подпасть под это очарование?

Просить кого-то, кто страдает так, как Швед, отбросить иллюзию душевного подъема (сколь бы зыбкой ни была вызвавшая его причина), значит, просить слишком многого.

В цехе раскроя работало двадцать пять человек, по пять-шесть за каждым столом. Швед подвел ее к старейшему работнику которого представил как Мастера, — невысокому лысому мужчине со слуховым аппаратом, который возился с прямоугольным куском кожи — «такие куски называются „транками“, — объяснил Швед, — из них и делаются перчатки» — и, не отрываясь, работал линейкой и ножницами все то время, пока Швед рассказывал ей о нем. Рассказывал с легким сердцем. Паря в невесомости. Без попыток затормозить. Позволяя давнишним отцовским речам изливаться свободным потоком.

Именно здесь, в раскройной, Швед ощутил в свое время желание пойти по стопам отца; именно здесь, как ему казалось, он превратился из мальчика во взрослого мужчину. Раскройная, высокая и хорошо освещенная комната, была его любимым местом на фабрике со времен детства, когда старые закройщики европейского склада приходили на работу в одинаковых костюмах-тройках, в подтяжках, в белых накрахмаленных сорочках с запонками и при галстуках. Прежде чем надеть белоснежный передник и, взяв обернутый влажным муслином рулон, развернуть его, прикоснуться к первой за этот день коже и начать ее растяжку, все эти закройщики снимали пиджаки и аккуратно вешали их в большой стенной шкаф, но никто из них, на памяти Шведа, ни разу не снял галстука, лишь немногие снисходили до вольности снять жилет, а уж чтобы засучить рукава рубашки — таких находилось и того меньше. Сквозь стекла прорезавших северную стену окон шел прохладный, ровный свет, при котором удобно перебирать, подбирать и резать куски кожи. Полированная гладкость закругленных краев столешниц, отшлифованных за все годы, что на них растягивали куски кожи вдоль и поперек, была так притягательна для мальчишки, ему очень хотелось подойти и прижать щеку к выпуклости дерева, но он всегда сдерживал себя — правда, только до тех пор, пока не оставался один. На деревянном полу от ног стоявших тут целыми днями рабочих образовались вмятины, и, когда никого не было, он вставал возле стола так, чтобы ботинки вписывались в едва различимые контуры этих следов. Наблюдая за работой закройщиков, он понимал, что они элита, и что они это знают, и что босс это знает. Но хотя они и думали, что у них больше прав считать себя здесь аристократами — больше, чем у всех остальных, включая хозяина, — они гордились своими огрубелыми ладонями, легко сжимающими огромные, тяжелые ножницы. Под белыми сорочками у них были могучие руки, плечи и торсы трудяг, всю жизнь растягивавших и растягивавших кожи, чтобы ни сантиметр никогда не пропал зазря.

В процессе работы закройщику надо было не единожды лизнуть палец, так что в каждой перчатке было много слюны — но, как говаривал его отец, «клиент об этом знать не знает и ведать не ведает». Закройщик плевал в сухие чернила и тер о них кисточку, которой по трафарету наносил номера на лоскуты, нарезанные из каждого «транка». Выкроив пару перчаток, он смачивал палец слюной и прикладывал его к помеченным нужными номерами деталям, чтобы слепить их, перед тем как обхватить резинкой и отправить в пошивочный цех. Что мальчику никогда не нравилось, так это то, что впервые нанятые на «Ньюарк-Мэйд» немцы-закройщики ставили рядом с собой большую кружку пива и отпивали от нее, чтобы, как они говорили, «не давать глотке засохнуть и иметь сколько надо слюны». Лу Лейвоу довольно быстро отучил их от пивной кружки, но что касается слюны, то нет, от нее никто не хотел избавляться. Слюна была органической частью всего того, что они любили, сын-наследник — не меньше отца-основателя.

— Гарри лучший закройщик перчаток. — Гарри, Мастер, стоял рядом со Шведом и, как бы не слыша слов босса, спокойно работал. — Сорок один год в «Ньюарк-Мэйд» и справляется классно. Закройщику нужно сначала прикинуть, как именно сделать из данной кожи максимум перчаток. Представив себе это мысленно, он начинает резать. Раскрой требует большой ловкости. Резать — это искусство. Ведь двух одинаковых кож не бывает. Разница связана с возрастом животных, с кормом, который они получали; тянутся кожи тоже по-разному. То, что из разных кусков умудряются получать одинаковые перчатки, просто достойно изумления. Те же проблемы и при шитье. Это работа, которой теперь не хотят заниматься. Нельзя взять портниху, умеющую строчить на обычной швейной машинке или мастерить платья, и поручить ей перчатки. Нет, ей нужно пройти трех- или четырехмесячный курс обучения, да еще обладать чуткостью пальцев и терпением, и только тогда месяцев через шесть эффективность ее работы достигнет восьмидесяти процентов. Пошив перчатки — исключительно сложная процедура. Для получения качественной продукции необходимо потратить деньги и хорошо обучить работниц. Все эти повороты и изгибы при строчке пальцевых швов требуют массы усердия и внимания — добиться этого очень трудно. Когда мой отец стал заниматься перчатками, люди шли сюда, чтобы работать до конца жизни. Гарри — последний из старой гвардии. А этот закройный цех — один из последних в Западном полушарии. Но мы все еще работаем на полную мощность. Людей, знающих свое дело, пока хватает. Но нигде больше такой раскройки перчаток уже нет; в этой стране не осталось специалистов нужной квалификации, да и в других странах тоже, разве что в маленьких семейных мастерских в Неаполе, в Гренобле. Здесь работали люди, отдававшие этому делу всю жизнь. Начинали с перчаточного производства и им же заканчивали. А теперь все время приходится обучать новеньких. При нынешней экономике люди, стоит предложить им на пятьдесят центов в час больше, сразу бросают место и уходят.

Она записывала все это в тетрадь.

— Когда я начал приобщаться к отцовскому бизнесу, меня сначала послали сюда — учиться кроить. И что я делал? Просто стоял возле стола и смотрел, как кроит этот мастер. Я приобщался к делу по старинке. С азов. Начал с того, что чуть ли не подметал полы. Потом познакомился со всеми цехами, присмотрелся ко всем операциям и постепенно начал разбираться, что к чему. У Гарри я выучился кроить. Не скажу, что я стал очень рентабельным закройщиком. Если выкраивал в день две-три пары, это было уже достижением. Но я освоил все главные принципы — правда, Гарри? Этот старик педант. Показывая что-то, не упустит ни одной детали. Учась у Гарри, я, пожалуй, начал лучше понимать отца. В первый же день Гарри сумел объяснить мне многое. Рассказал мне, как там, на старой родине, подростки нередко приходили к нему и говорили: «Можно мне поучиться ремеслу перчаточника?», а он отвечал им: «Пожалуйста, но сначала заплати мне пятнадцать тысяч: потому что именно столько стоят время и материал, которые будут потрачены, прежде чем сам ты хоть что-нибудь заработаешь». Я наблюдал за его работой полных два месяца, и только потом он дал мне попробовать самому. В среднем закройщик делает три — три с половиной дюжины заготовок за день. Хороший и сноровистый дотягивает до пяти. Гарри же выдавал пять с половиной дюжин в день. «Ты думаешь, это работа? — говорил он. — Хе, посмотрел бы ты на моего отца!» Он рассказал мне о своем отце и великане из труппы Барнума и Бейли. Помнишь, Гарри? — Гарри кивнул. — Цирк Барнума и Бейли приехал в Ньюарк… когда же… в 1917-м? 1918-м? — Гарри снова кивнул, не подняв глаз от работы. — Да, так вот труппа приехала, и среди них был человек ростом этак примерно футов девять. Отец Гарри увидел его — это было на углу Главной и Рыночной — и так изумился, что подскочил к нему, вытащил у себя из ботинка шнурок, измерил тут же на улице правую руку этого гиганта, а потом побежал домой и смастерил ему замечательную пару перчаток семнадцатого размера. Отец Гарри сделал выкройку, матушка сшила, и они вместе отнесли перчатки в цирк и вручили этому человеку. В благодарность семье разрешили бесплатно посмотреть представление, а на другой день подробное описание этой истории появилось в газете «Ньюарк ньюс».

— Нет, в «Звездном орле», — поправил Гарри.

— Точно, ведь это было еще до слияния с «Бюллетенем».

— Замечательно! — рассмеялась девушка. — Должно быть, ваш отец был большим искусником.

— И ни слова не знал по-английски, — пояснил ей Гарри.

— В самом деле? — спросила она. — Что ж, это наглядно показывает несущественность знания английского в деле изготовления превосходных перчаток для великана девяти футов ростом.

Гарри не рассмеялся, а Швед, рассмеявшись, обнял ее за плечи и представил:

— Это Рита. Мы сейчас сделаем ей перчатки номер четыре. Черные или коричневые, детка?

— Коричневые?

Из груды кож, сложенных за спиной Гарри, Швед вынул светло-коричневую.

— Это довольно редкий цвет, — объяснил он. — «Английский рыжеватый». Смотрите, здесь все оттенки — от светлого и до самого темного. Выделанная овечья кожа. Та, что вы видели у меня в офисе, вымочена в соли. А эта — в растворе танина. И хотя кожа обработана, вы чувствуете, что она снята с животного. Вот это голова, это круп, вот передние ноги, вот задние, а это спина: здесь кожа толще и жестче, как и вдоль наших позвонков…

Детка. Он назвал ее деткой в раскройной и больше уже не называл по-другому, хотя еще и не знал, что, стоя с ней рядом, впервые после взрыва магазина «Полный ассортимент» и внезапного исчезновения Мерри, приблизился к своейдетке.

— Это французская линейка, она почти на дюйм длиннее американской… А это так называемый скобельный нож; он тупой; кончик скруглен, но не заострен. Он вытягивает кожу до необходимой длины. Гарри хотелось бы побиться об заклад, что он вытянет кожу точь-в-точь по размеру, ни разу не прикладывая ее к образцу, но Я биться с ним об заклад не буду — не люблю проигрывать… Это называется вилочка. Посмотрите, как тщательно это сделано… Теперь он выкроит ваши перчатки, даст мне заготовку, и мы пойдем с ней в пошивочный цех. А это, детка, автомат для раскроя. Участвует в одном-единственном механизированном процессе. Пресс, штамп — и он делает сразу четыре надреза.

— Bay! Да все это очень сложно! — сказала Рита.

— Именно так. В перчаточном деле трудно добиться прибыли, оно трудоемкое — требует времени, точной координации действий. Большинство предприятий, изготовлявших перчатки, было семейным бизнесом. Переходило от отца к сыну. С соблюдением традиций. Для большинства производителей продукт — это просто продукт. Предприниматель выпускает продукцию, но ничего о ней не знает. В перчаточном деле не так. У этой индустрии очень долгая история.

— Мистер Лейвоу, скажите, другие производители тоже считают перчаточный бизнес таким романтичным? Вы просто влюблены и в свою фабрику, и в то, что здесь делают. Думаю, именно это и делает вас счастливым.

— А я кажусь счастливым? — спросил он, и ему показалось, что в него вонзили нож, рассекли плоть и выставили напоказ его страдания. — Да, вероятно, это так.

— Наверное, вы последний из могикан?

— Нет, думаю, большинство людей в нашем бизнесе сохраняют и уважение к традиции, и любовь к делу. Здесь могут удерживать только любовь и ответственность за полученное в наследство. Чтобы тащить на себе этот груз, нужно быть крепко связанным с прошлым. Однако пора, — сказал он, одним махом уничтожая с угрозой нависшие над ним тени и все еще сохраняя способность говорить твердо и решительно, хотя она и назвала его счастливым, — давайте снова вернемся в пошивочную.