Чтение онлайн

Ее прическа напоминает Шведу прическу Риты Коэн. Каждый раз, глядя на эту буйную шапку волос, он снова думает о том, как нужно было поступить в тот день в отеле. Нельзя было упускать ее, ни в коем случае!

Теперь он смотрит новости, чтобы следить за Анжелой Дэвис. Он читает о ней все, что можно найти. Он уверен: Анжела Дэвис — ниточка, следуя вдоль которой он сможет найти свою дочь. Он вспоминает, как однажды, когда Мерри жила еще дома, он как-то в субботу, во время одной из ее отлучек в Нью-Йорк, прошел к ней в комнату, открыл нижний ящик письменного стола и, устроившись тут же, прочел все бумаги, которые в нем обнаружил. Всю эту политическую писанину — памфлеты, листовки, размноженные на ксероксе брошюрки с сатирическими карикатурами. Среди прочего там был «Коммунистический манифест». Где она все это достала? Конечно же, не в Олд-Римроке. Кто снабжал ее этой литературой? Билл и Мелисса. И все это были не просто антивоенные воззвания, а пропаганда свержения капитализма и уничтожения правительства США, яростные призывы к насилию и революции. Ему было жутко читать эти аккуратно подчеркнутые ею, старательной ученицей, абзацы, но и прекратить это чтение он не мог… Теперь ему кажется, были там и писания Анжелы Дэвис. Проверить невозможно, так как ФБР конфисковало все бумаги. Рассортировали их как вещественные доказательства, разложили по конвертам, запечатали и вывезли из дома. Обсыпали все в ее комнате специальным порошком, стремясь обнаружить четкие отпечатки пальцев, годные для сравнения с теми, что уже хранятся в их криминальной картотеке. Затребовали все телефонные счета, чтобы узнать, куда звонила Мерри. Долго обыскивали ее комнату в поисках тайников. Сдирали ковровое покрытие, взламывали пол, отдирали стенные панели, снимали укрепленный под потолком плафон, перерыли все платья в шкафу, пытаясь найти что-то, спрятанное в рукавах. После взрыва полиция штата перекрыла движение на Аркадия-Хилл-роуд, поставила оцепление, и в течение шестнадцати часов двенадцать агентов ФБР прочесывали дом сверху донизу. Когда они добрались до кухни и принялись, разыскивая бумаги, потрошить пылесос, у Доун сделалась истерика. И все это потому, что Мерри читала Карла Маркса и Анжелу Дэвис! Да, теперь он ясно припоминает, как сам пытался, сидя около стола Мерри, читать Анжелу Дэвис, вникая в ее мысли, пытаясь представить себе их воздействие на его девочку. Читая этот опус, ты чувствовал себя глубоко под водой, с аквалангом, в шлеме с максимально приближенным к лицу окошечком, с дыхательной трубкой во рту, но без возможности двигаться, поворачиваться, нажать на специальное приспособление и выбраться на поверхность. Это было похоже на чтение тоненьких книжечек и картинок с подписями, рассказывающих о житии святых, которые старая миссис Дуайр часто совала ей, когда она приезжала в Элизабет. К счастью, девочка быстро переросла это чтение. Но в течение некоторого времени она, потеряв ручку, молила о помощи святого Антония, недостаточно подготовившись к контрольной — святого Иуду, а когда мать заставляла ее посвятить субботнее утро уборке захламленной за неделю комнаты — покровителя тружеников святого Иосифа. Однажды, когда ей было девять и какие-то ретрограды-фанатики, живущие на мысе Кейп-Мей, объявили, что во время пикника их детям в свете костра явилась Пресвятая Дева, и толпы люди устремились к их ферме и дежурили там днем и ночью, Мерри пришла в необыкновенное возбуждение, но поражалась не столько чудесному появлению Мадонны в Нью-Джерси, сколько тому, что некие дети были специально избраны свыше, чтобы увидеть это. «Как мне хотелось бы, чтобы это случилось со мной», — сказала она отцу и рассказала ему о другом явлении Богоматери: трем пастушатам в деревне Фатима, в Португалии, а он кивал и держал язык за зубами, хотя ее дед, услышав от внучки об этом явлении на Кейп-Мей, сказал: «А в следующий раз ее, наверное, увидят в мороженице», что Мерри не преминула повторить при визите в Элизабет. Услышав это, бабушка Дуайр обратилась с мольбой к святой Анне, прося помочь Мерри несмотря на все влияния остаться доброй католичкой, но года через два святые и молитвы напрочь исчезли из жизни Мерри, и она перестала носить чудодейственный медальон с изображением Пресвятой Девы, хотя и обещала бабушке Дуайр носить его постоянно, не снимая даже во время купания. Она переросла веру в святых и точно так же навернякапереросла бы коммунистические идеи — Мерри была способна перерастать что угодно. Еще несколько месяцев, может быть, даже недель, и она просто забыла бы о всей этой макулатуре из ее ящика. Нужно было одно: подождать. Если бы только она могла подождать! Но как раз суть проблемы в том, что Мерри нетерпелива. Всегда была нетерпелива. Возможно, эту нетерпеливость подстегнуло заикание. Но чем бы она ни увлекалась, увлечение длилось примерно год, а потом исчезало — моментально и бесследно. Еще год, и ей пришло бы время поступать в колледж. Но еще раньше у нее появились бы новые объекты ненависти и любви, она сконцентрировала бы внимание на чем-то новом, и все, все было бы иначе.

В одну из ночей бдения за кухонным столом Анжела Дэвис является Шведу, как Богоматерь из Фатимы тем португальским детям, как Пресвятая Дева на мысе Кейп-Мей. Анжела Дэвис может помочь мне найти ее, думает он, и поэтому вот она, здесь. В одиночестве сидя на кухне, Швед ночь за ночью ведет задушевные разговоры с Анжелой Дэвис. Сначала о войне, потом и обо всем остальном, что важно для них обоих. У возникающей перед его мысленным взором Анжелы длинные ресницы и крупные серьги-кольца в ушах, и она даже еще красивее, чем на телеэкране. У нее длинные ноги, и она выставляет их напоказ, всегда надевая яркие мини-юбки. Волосы у нее необыкновенные, и она, словно дикобраз, с вызовом смотрит на вас из-под этой курчавой короны, которая как бы предупреждает: «Если не хочешь обжечься, не прикасайся».

Он рассказывает ей о том, что ей хочется знать, и верит всему, что она говорит. У него нет другого выхода. Анжела хвалит его дочь, называя ее «солдатом свободы и пионеркой великой борьбы против угнетения». Он должен гордиться ее политическим радикализмом. Антивоенное движение — это и антиимпериалистическое движение, и, выражая протест в той единственной форме, которая может подействовать на сознание американцев, Мерри, в ее шестнадцать лет, выходит на передний край движения, выступая как его Жанна д'Арк. Его дочь — стимулятор всенародного сопротивления фашистскому правительству и его зверскому подавлению инакомыслящих. То, что сделала его дочь, преступно только потому, что это считает преступным государство, само являющееся преступником, готовое на безжалостную агрессию против любой страны мира во имя сохранения несправедливого распределения богатств и поддержания институций, охраняющих классовое господство. Неподчинение дискриминирующим законам, в том числе и неподчинение, связанное с насилием, восходит, объясняла она, еще ко временам аболиционизма, и в этой борьбе его дочь идет рука об руку с Джоном Брауном.

Поступок Мерри не уголовный, а политический и связан с борьбой между фашистами-контрреволюционерами и противостоящими им силами, которые объединяют черных, выходцев из Мексики, индейцев, уклонистов от военной службы, подобной Мерри белой молодежи, действующих или легально, или — согласно терминологии Анжелы — экстралегальными методами, стремясь к свержению вдохновляемого капиталистами полицейского государства. И он не должен опасаться за ее жизнь в подполье. Мерри не одинока, она часть целой армии, состоящей из восьмидесяти тысяч радикально настроенных молодых людей, которые ушли в подполье для наиболее успешной борьбы против социальной несправедливости, вызванной угнетающей человека политико-экономической системой. Анжела разъясняет, что все, что он слышал о коммунизме, — сплошная ложь. Если он хочет увидеть тот социальный строи, что сумел уничтожить расовое неравенство и эксплуатацию трудящихся и войти в соответствие с нуждами и чаяниями всего народа, пусть съездит на Кубу.

Он с готовностью слушает. Она объясняет, что империализм — это средство, используемое богатыми представителями белой расы для максимального урезания оплаты труда черных, и он хватается за это заявление, чтобы рассказать ейо чернокожей начальнице участка Вики, тридцать лет проработавшей в «Ньюарк-Мэйд», хрупкой женщине с острым умом, выносливой, честной, матери двух сыновей-близнецов, Донни и Блэна, закончивших школу в Ньюарке и ставших теперь студентами медицинского колледжа. Он рассказывает, как Вики, одна из всех, круглосуточно оставалась с ним в здании фабрики во время волнений 1967 года. Радио мэрии советовало всем немедленно покинуть город, но он остался, потому что надеялся своим присутствием защитить здание от вандалов и еще потому же, почему люди не бегут из местности, на которую налетел ураган, — просто не могут бросить на произвол судьбы то, что им дорого. По этим же или близким причинам осталась и Вики.

Чтобы утишить ярость восставших, которые шли, размахивая факелами, от Саут-Орандж-авеню и могли появиться около фабрики, Вики соорудила плакаты и разместила их по возможности наиболее заметно. На белых кусках картона черным фломастером было написано: «Большая часть рабочих фабрики — н е г р ы». Две ночи спустя все окна с этими плакатами были разбиты какой-то компанией белых: не то бдительными активистами из северной части Ньюарка, не то — как подозревала Вики — ньюаркскими полицейскими, снявшими номера со своей машины. Выбив окна, они уехали; никакого другого урона за все дни и ночи, пока Ньюарк полыхал в огне, фабрика «„Ньюарк-Мэйд“» не понесла. Обо всем этом он рассказывает святой Анжеле.

Отряд молодых людей из Национальной гвардии, отправленный на Берген-стрит, чтобы блокировать район восстания, разместился на второй день боев позади склада «Ньюарк-Мэйд», и, когда они с Вики принесли этим ребятам горячий кофе, Вики сумела поговорить с каждым из них в отдельности. Парни, одетые в униформу, шлемы и армейские сапоги, увешанные оружием — от ножей до винтовок со штыками, сыновья белых фермеров из Южного Джерси, — все они были напуганы чуть ли не до потери сознания. «Прежде чем выстрелить кому-нибудь в окно, подумайте, — внушала им Вики. — Поймите, это не снайперы, это люди, хорошие люди. Так что сначала подумайте, подумайте!» В субботу днем напротив фабрики остановился танк, и Швед, увидев его, позвонил Доун и сказал: «Все будет хорошо!», а Вики подошла к танку и колотила по крышке люка, пока та не приоткрылась. «Не слетайте с катушек! — прокричала она сидевшим внутри солдатам. — Не психуйте! Вы-то уйдете, а людям здесь жить. Здесь их дом».Когда все было кончено, многие резко критиковали губернатора Хьюза за введение танков. Швед не критиковал: эти танки положили конец тому, что могло стать всеобщим бедствием. Но этого он Анжеле не говорит.

Во время двух самых тяжелых и ужасающих дней, пятницы и субботы 14 и 15 июля 1967 года, когда он поддерживал связь с полицией штата по рации, с отцом — по телефону, Вики все время была рядом с ним. «Все это и мое. Вы просто владелец», — сказала она. Теперь он рассказывает Анжеле, что знал всю историю отношений Вики с его семьей, знал, как давно и тесно все они были связаны, но все же не мог и предположить, что ее привязанность к «Ньюарк-Мэйд» не меньше, чем его привязанность. Он рассказывает, как после восстаний, после дней, прожитых плечом к плечу с Вики во время осады, он принял решение остаться, пусть и в одиночку, не уезжать из Ньюарка, не бросать своих черных рабочих. Но умалчивает о том, что тогда (да и сейчас) собрался бы и уехал без колебаний, если бы не боялся, что, присоединившись к исходу из города всех уцелевших после погрома предприятий, он предоставит тем самым Мерри беспроигрышную возможность обвинить его в жертвовании интересами черных, трудящихся и бедняков, руководствуясь только соображениями собственной выгоды и исходя из патологической жадности.

В этих надуманных лозунгах нет правды, ни капли правды, и все-таки: что ему делать? Не мог он своими поступками дать оправдание безумным поступкам дочери. Он остался в Ньюарке, и после ньюаркских волнений поступки Мерри стали не просто безумными — безумнейшими. Волнения в Ньюарке — потом война во Вьетнаме; сначала один только город — потом вся страна, и все это наложило печать на жизнь четы Лейвоу с Аркадия-Хилл-роуд. Первый страшный удар, а через семь месяцев — в феврале 1968 года — все сотрясается от следующего. Фабрика, оказавшаяся на осадном положении, дочь в подполье — и все это ложится тенью на их будущее.

В довершение всех несчастий, когда стрельба снайперов прекратилась, пожары были потушены, список жертв перестрелок, состоявший из двадцати одного жителя Ньюарка, опубликован, Национальная гвардия распущена по домам, а Мерри бесследно исчезла, выяснилось, что качество продукции, выпускаемой «Ньюарк-Мэйд», благодаря небрежности и равнодушию рабочих делается все хуже и хуже. Допускаемая халатность в работе выглядит как саботаж, хотя сознательного саботажа тут, вероятно, и нет. Несмотря на сильнейшее искушение, он не рассказывает Анжеле о разногласиях между ним и его отцом, к которым привело его решение оставаться в Ньюарке: это признание вызвало бы в ней ненависть к Лу Лейвоу и привело к решению не связывать их с Мерри.

«Ну и к чему мы пришли? — говорил отец, снова и снова прилетая из Флориды, чтобы умолить сына убраться из этого города, прежде чем следующие волнения не оставят в нем камня на камне. — К тому, что вместо одной они делают две, три, а то и четыре операции. Сделав один шаг вперед, должны тут же сделать и шаг назад: резать заново, строчить заново, но мало этого: никто не выполняет дневной нормы, и никто не работает так, как надо. Весь бизнес летит на помойку из-за этого сукина сына Лироя Джонса, этого лезущего куда не надо Кричалкина-Пищалкина-Стращалкина, или как там он себя называет, этот тип в шляпе. Все, что я сделал, я сделал своими руками! И замешал на своей крови! Считают, что я получил это все готовеньким? От кого? Кто дал мне что-нибудь? Никто. Все, что у меня есть, я создал сам. Создал, работая! Ра-бо-та-я! Но они отобрали у меня этот город и теперь собираются отобрать мое дело — все, что я выстроил, день за днем, шаг за шагом. Они хотят превратить это в руины. И думают, что это принесет им счастье. Жгут собственные дома — вот как они расправляются с белыми! Не приводят дома в порядок, а жгут их. Жить в разрушенном городе — чернокожая гордость ликует от одной этой мысли! Большой город разрушен до основания. А им будет приятно в нем жить! Подумать только, что я давал им работу. Это ли не смешно? Я давал им работу!„Ты спятил, Лейвоу, — говорили мне приятели в парилке. — Зачем ты нанимаешь этих черных — шварцев? Ты не получишь перчаток, но ты получишь много мороки на свою голову“. Но я нанимал их, нанимал как нормальных людей, двадцать пять лет облизывал Вики, в каждый, чтоб ему пусто было, День благодарения преподносил каждой бабе праздничную индюшку. Утром приходил, растянув рот от уха до уха, приветствовал их, расстилался перед ними. „Как дела? — спрашивал. — Как мы тут поживаем? Я всегда к вашим услугам. Если какие-то жалобы, только ко мне. Помните: здесь, за этим столом, не только ваш босс, но и ваш верный друг, товарищ“. Вспомни-ка торжество, которое я устроил, когда дети Вики окончили школу! Каким же дебилом я был. Нет, остался.Вплоть до сегодняшнего дня! Я сижу возле бассейна, и, когда мои чудные друзья поднимают глаза от газеты и говорят, что всех шварцев надо бы просто выстроить вдоль стенки и расстрелять, я единственный не могу не напомнить им, что именно так поступил в свое время Гитлер с евреями. И знаешь, что они говорят мне в ответ? Они говорят: „Как же можно сравнивать шварцев с евреями?“ Они говорят мне, что шварцев надо прикончить, а я кричу „нет!“, и в это же время дело всей моей жизни гибнет, потому что они не способны сшить перчатку точно по размеру. Плохая выкройка, кривой шов — и такую перчатку уже не натянешь на руку. Они халтурщики, самые настоящие халтурщики, и это не простительно! Допустить брак в какой-нибудь операции — значит пустить насмарку все. И все же, Сеймур, когда я разговариваю с этими фашиствующими ублюдками — евреями, евреями-ровесниками, видевшими то же, что видел и я, то есть с людьми, которые должны разбираться в таких вещах в миллион раз лучше, — когда я в споре с ними привожу аргументы против,я протестую против того, что должен был бы отстаивать». — «Да, но делаешь это с энтузиазмом», — заметил Швед. «Почему? Почему я так поступаю, скажи мне!» — «Думаю, так велит голос совести». — «Совести? Ну а где же ихсовесть? Где совесть шварцес? Куда они спрятали свою совесть, после того как проработали у меня двадцать пять лет?»