Чтение онлайн

Дверь распахнулась, и на пороге возник Пит. Он пожал плечами и присвистнул:

— Вот это да!

Затем подошел к Мэгги и зашептал ей на ухо:

— Да наплюй ты, Мэг! Пойдем лучше со мной, знаешь, как повеселимся…

Мать в углу подняла голову и затрясла слипшимися кудрями.

— А, пропащие вы оба, что один, что другой, — сказала она, сверкая на дочь глазами из полумрака. Она бросала на нее горящие злобные взгляды. — По кривой дорожке ты пошла, Мэг Джонсон, и ты это хорошо знаешь! Ты всю семью позоришь! А теперь — иди отсюда, куда хочешь, со своим смазливым хлыщом. Иди с ним с глаз моих долой, куда хочешь, черт бы тебя побрал. Иди-иди, посмотрим, как тебе такая жизнь понравится.

Мэгги устремила на мать долгий взгляд.

— Иди, посмотрим, как тебе понравится. Уходи! Мне таких, как ты, здесь не надо! Уходи отсюда! Уходи, черт бы тебя побрал!

Девушка задрожала.

Тут вмешался Пит и тихо зашептал ей на ухо:

— Да наплюй ты, Мэг! Поняла? Все обойдется. Поняла? К утру старуха образумится. Пойдем со мной! Пойдем — повеселимся…

Женщина на полу продолжала ругаться. Джимми сосредоточенно рассматривал кровоподтеки. Девушка окинула взглядом развороченную, разгромленную комнату и корчащееся тело матери.

— Пошла отсюда к черту.

И Мэгги ушла.

Джимми считал, что не пристало человеку, вхожему в их дом, сбивать с пути сестру своего друга. Но он сомневался, насколько велики познания Пита о правилах приличий.

На следующий вечер Джимми возвращался с работы довольно поздно. Когда он поднимался к себе, натолкнулся на шишковатую высохшую старуху, владелицу музыкальной шкатулки. Старуха ухмылялась в тусклом свете, который пробивался сквозь запыленные дверные стекла. Она поманила Джимми грязным пальцем.

— Джимми! Ты только послушай, что я вчера видела-то! В жизни такой комедии не встречала, — заверещала старуха, приближаясь к Джимми и бросая на него злобные, хитрые взгляды. Она дрожала от нетерпения рассказать свою историю. — Стою я вчера вечером у себя за дверью и слышу: идет домой сестрица твоя и с ней этот ее хлыщ. А поздно уже было, ой как поздно! Она, лапочка, так плачет, будто сердце у ней вот-вот разорвется. В жизни такой комедии не встречала. И вот тут, прямехонько у моей двери, она его и спрашивает, любит ли он ее, любит ли? А сама, бедняжка, плачет, будто сердце у ней разрывается. Он ей отвечает: «Ну, конечно! Чего ты?» Так вот и отвечает: «Ну, конечно! Чего ты?» И так отвечает, что, видать, не в первый раз…

Словно грозовая туча нашла на лицо Джимми, но он отвернулся от высохшей старухи и побрел вверх по ступеням.

— Ну, конечно! Чего ты? — крикнула она ему вслед и засмеялась так, как будто пророчила беду.

Дома никого не было. В квартире, похоже, кто-то пытался навести порядок. Кое-что из сломанного накануне было починено неумелой рукой. Два-три стула и стол стояли на кое-как приткнутых ножках. Пол был подметен. На оконных занавесках вновь появилась голубая тесьма, а на прежнем месте над печкой вновь висела, в потрепанном и плачевном виде, занавеска с огромными снопами желтой пшеницы и одинаковыми розами. Гвоздь за дверью, на котором обычно висели жакет и шляпка Мэгги, был пуст.

Джимми подошел к окну и стал смотреть через мутное стекло. Ему вдруг подумалось, нет ли у какой-нибудь из его приятельниц брата.

Внезапно он разразился бранью:

— Он же был мне другом! И я сам его сюда привел! Черт бы все побрал! — Кипя от злости, он закружил по комнате и мало-помалу разъярился не на шутку. — Я этого дружка убью! Точно! Сказал — убью, и убью!

Джимми схватил шляпу и кинулся к двери, которая неожиданно распахнулась, и весь проем заполнила огромная фигура матери.

— Ты чего? — крикнула она, входя в комнату.

Джимми отвел душу в злобных ругательствах и недобро засмеялся:

— Мэгги по кривой дорожке пошла! Так-то! Поняла?

— Чего?

— Мэгги по кривой дорожке пошла — понятно? Или ты оглохла? — теряя терпение, рявкнул Джимми.

— Да ну… — пробормотала в изумлении мать.

Джимми хмыкнул и начал смотреть в окно. Мать села на стул, но тут же в бешенстве вскочила, выплеснув целое море ругательств. Сын повернулся и посмотрел на нее: она кружила и раскачивалась в центре комнаты, лицо искажено от ярости, грязные руки высоко воздеты в проклятии.

— Будь она навеки проклята! — вопила мать. — Чтоб ей всю жизнь есть камни да грязь с улицы! Чтоб ей всю жизнь спать в канаве и солнца не видать! Чтобы свет белый…

— Ладно, хватит, — оборвал ее сын. — Заткнись, надоело уже!

Мать подняла к потолку страдальческий взгляд и зашептала:

— Вот чертовка, а, Джимми? И кто бы мог подумать, Джимми, что в нашей семье, у нас, вырастет такая мерзавка. Сколько раз я ей говорила, что прокляну, если она по кривой дорожке пойдет. Воспитывала я ее воспитывала, говорила с ней говорила — и вот на тебе: она не постеснялась стать гулящей…

Слезы катились по ее морщинистым щекам, руки дрожали.

— …Вот ведь когда соседка наша, Сэди Макмалистер, на улицу пошла по милости того парня, который на мыловаренной фабрике работал, я нашей Мэг говорила, что если…

— Ну, это другое дело, — снова прервал ее Джимми. — Сэди, конечно, была симпатичная и вообще… Но это не то же самое, поняла? Не то же самое, что Мэгги, поняла? У Мэгги все по-другому. — Он попытался словами выразить то, в чем всегда был подсознательно убежден: намеренно совратить с правильного пути можно любую сестру на свете, кроме его собственной.

Внезапно он вновь разразился бранью:

— Я с этим скотом, который ее загубил, разберусь! Я его убью! Он думает, что умеет драться, а посмотрим, как он, голубчик, запоет, когда моих кулаков попробует! Да я им всю улицу вытру! — И он в бешенстве выскочил за дверь.

Оставшись одна, мать подняла голову, в мольбе воздела руки и вскричала:

— Будь она навеки проклята!

В полутьме подъезда Джимми различил группку женщин, наперебой о чем-то судачивших. Джимми прошел мимо, и они не обратили на него никакого внимания. Он услышал, как одна из них, захлебываясь от возбуждения, рассказывала:

— …Да она всегда была нахалкой! Стоит какому-нибудь парню в дом войти — она уж тут как тут. Моя Анни говорит, что эта бесстыдница даже у нее пыталась парня отбить! Ее парня — мы все еще отца его знавали.

— А я давно уже все знала, года два, — торжествующе возвестила другая. — Да-да, года два назад, а то и больше, я муженьку своему сказала: «Девчонка эта, Джонсонов, ох и дурная». А он мне: «Ерунда!» А я ему: «Ерунда так ерунда. Да только я кое-что знаю! Ну, ничего, когда-нибудь все узнают. Дай только срок!» Так и сказала: «Дай только срок!»