Чтение онлайн

— А они как? — спросил кто-то из танкистов, кивнув на парней.

— А они попали в облаву и тоже оказались в концлагере, — ответила девушка.

— Как же вы спаслись? — спросил Жихарев.

— Мы трое работали на строительстве крематория, — начала рассказывать Алеся.

Но ее нетерпеливо перебил один из ребят-партизан, тот, что был постарше:

— Нас охранял один вечно пьяный фриц. Он как-то раз сидя уснул, и я его огрел кирпичом по башке. Не знаю, может, убил.

— Схватили его автомат и драпанули в лес, — добавил второй.

— На другой день мы нашли партизан, — пояснила Алеся, — стали у них разведчиками.

— Молодцы! — произнес майор Жихарев. — Звать-то вас как?

— Меня Банась, — ответил тот, что постарше. — А его…

— А меня Карусь.

— Вы все трое белорусы. А кого в концлагере было больше? — спросил Жихарев.

На этот вопрос ответила Алеся:

— Больше всего было евреев. Их привозили в Тростинецкий лагерь со всей Европы, даже из Германии. Поезда с еврейскими семьями приходили в Минск два раза в неделю, рано утром. Все их вещи сразу же отбирали и выдавали расписки. А после этого — я сама это видела несколько раз — их запихивали в душегубки и везли из Минска в крематории Шишковки. В пути они задыхались. В лагере — до нашего побега — знающие люди говорили, что все душегубки ездили туда-сюда беспрерывно, круглосуточно. Кроме того, многих евреев, поляков, русских и белорусов везли сюда, на это поле между Малым Тростинцом и Шишковкой, и здесь расстреливали. Заполняли трупами могильники, засыпали их землей и поверху для утрамбовки пускали гусеничный трактор ЧТЗ. А еще из Европы привозили на расстрел и в душегубки людей из концлагеря Дахау….

Мне через четверть века довелось побывать не только в Бобруйске, но и здесь, в обоих Тростинцах. К тому времени из разных источников мне удалось узнать, что Тростинецкий лагерь смерти занимает по количеству умерщвленных жертв нацизма четвертое место в Европе после Освенцима (4 миллиона человек), Майданека (1 миллион 380 тысяч человек) и Треблинки (800 тысяч человек). В Тростинецком погибло 200 тысяч.

В том лесу, откуда к нам вышла троица партизан — Алеся, Банась и Карусь, — я прочел на белорусском языке и переписал себе в блокнот наказ-завещание потомкам:

На другом гранитном постаменте я прочел надпись на русском языке: «Здесь захоронены советские граждане, замученные и сожженные немецко-фашистскими захватчиками. Люди, помните, передайте из поколения в поколение, что вся земля здесь пропитана нашими слезами и кровью. Пусть наше горе и мужество дадут вам силы и уверенность в борьбе за мир и счастье на земле!»

Моя жизнь и судьба устраивают мне невероятные сальто-мортале, смертельные прыжки. Впечатление такое, будто моя жизнь и судьба испытывают мое терпение. Интересно было бы знать, когда все это закончится. Между тем я не перестаю думать и разговаривать с моей дорогой Принцессой Оксаной.

Открыв глаза и глядя по сторонам, догадываюсь: я снова в госпитальной палате. (Механик-водитель Иван Чуев сказал бы по-одесски: «Обратно в палате».) Она значительно просторнее тех, где хозяйничала Оксана. Наверное, это не армейский, а фронтовой военно-полевой госпиталь, и тент здесь, похоже, ленд-лизовский, американский.

Третье ранение. К тому же, кажется, и контузия? То и другое? Возможно. Надо вспомнить: что, где и как? Напрягаюсь долго. Не получается. Провал памяти. Как долго я был без сознания — час, два, день, неделю? Меня оперировали? Очевидно: вся грудь и левая рука крепко забинтованы. Шевелить левой рукой больно. Оперировали под общим наркозом или под местным? Кто оперировал? Пальцы и вся правая рука не забинтованы. Могу шевелить пальцами, поднять руку. Голова, лицо и шея, кажется, тоже совсем не забинтованы. Проверяю. Они вроде бы в порядке. А ноги? Что с ними? Пальцы ног шевелятся. Получается! Но тут же вспоминаю раненого соседа в госпитале до начала Курской битвы (значит, память не полностью отшибло!). Ему казалось, говорил он мне, что может шевелить пальцами ноги, которую ему накануне ампутировали выше колена. Его собирались увезти в эвакогоспиталь, но он застрелился. Попробовать поднять ноги? Острая боль в груди и предплечье не позволяют! Что же с ногами? Левая забинтована, а правая — нет.

Сосед с забинтованной головой на койке слева улыбается.

— Очухался, командир? — прошептал он.

Его глаза внимательно смотрят на меня. Видел эту улыбку не раз! И голос кажется мне знакомым. Мехвод Чуев?

— Ты? — спрашиваю.

— Я, командир, я! — отвечает Иван.

— Каким образом?

— Так распорядился Всевышний, — ответил Иван Чуев улыбаясь. Потом улыбка на его устах погасла. Он продолжил: — Наших ребят разнесло миной, а мы, командир, вот здесь стренулись. Чудеса! Представляешь: они варили кашу, сидели вокруг костра, и вот аккурат прямо в его середину немецкая мина и угодила…

После продолжительной паузы я спросил у Чуева:

— А мы с тобой где были в то время?

— Чуть в сторонке… Карту рассматривали. Искали польскую Прагу. (Чуев имел в виду пригород польской столицы — тезку столицы Чехословакии.)

— Где это произошло?

— В направлении на Варшаву, за Вислой.

— До Праги, понятно, не дошли?

— Нет.

— А кто нас подобрал?

— Санитары. Попали мы прямо в операционную к Галине Васильевне Талановой. Сначала ты, командир. А после тебя — я. Она меня спрашивает: «Вы его знаете?» — «Мой командир танка», — отвечаю. Она: «А почему бредил на английском, все звал какую-то принцессу?»

— Ну и?..

— Ну я ей все про тебя, командир, и выложил. Она после этого распорядилась поставить наши койки рядом.

— Неужели та самая Таланова?

— Она! — произнес Чуев. — У меня здесь земляк оказался и подтвердил: ППЖ маршала Рокоссовского.

— Слушай, Иван, не смей так о ней говорить.

— А разве неправда, командир?

— Неправда! — возразил я. — Походно-полевая жена — это когда девчонки попадают в рабство к начальству. Я, например, был старшиной, а Принцесса — лейтенантом. Она не была мне подчиненной. Разве ее могли называть ППЖ?

— Так у вас было дело по-серьезному…

— Я уверен, что у них все тоже по-серьезному, а не так, как у других, — сказал я. — Помнишь, что нам о них рассказывал Милюшев? У них, Чуев, обоюдоискренние отношения и настоящая большая любовь. Война и любовь совместимы, Чуев.

— Тс-с-с! — прервал меня Чуев. — Она идет!

К нам направлялась молодая красивая женщина в белоснежном халате и таком же белом колпаке хирурга. Я ее никогда прежде не видел, но, если Чуев сказал «Она», значит, это Таланова, решил я. Кроме того, по ее походке сразу было видно: по палате идет не вторая и не третья персона этого госпиталя, а первая.

Чем ближе приближалась к нам Таланова, тем больше я понимал Рокоссовского. Я мысленно ее «сфотографировал», чтобы потом, когда смогу, нарисовать ее портрет.

Приблизившись к нашим с Чуевым койкам, она вдруг произнесла с приятной, мягкой улыбкой:

— Good morning! How do you feel?

У Чуева от неожиданности челюсть отвисла. Да и я был удивлен. Но я быстро взял себя в руки и ответил:

— Fine, thank you, Madam Doctor. You can't imagine what a joy for me to hear my native English here, in this field hospital! (Спасибо, мадам доктор. Вы не можете себе представить, какая для меня радость услышать здесь, в этом полевом госпитале, родную английскую речь!)