Чтение онлайн

— Может, тебе помочь?

— Сиди, сказал, —зарычал Паша и, с трудом преодо­лев лестницу, выкатился на крыльцо, а с него — в захламленый дворик.

Ник вернулся к окну и с беспокойством наблюдал за Пашинымй передвижениями. «На надо было ему ничего рассказывать,— вдруг

с тоскливой ясностью понял Ник.—Он же не может ничего. Его таким рассказом запросто убить можно. Мир рушится, а он, как в кошмар­ном сне должен только наблюдать, а вмешаться — никак... Если б он цел был, его бы дадыо тоже убили, не стерпел бы, ввязался, проломил пару черепов, а потом под машину бы угодил... Хотя нет, машина — это сли­шком по-американски, здесь тачки в цене. Да и не надо никаких несчастных случаев придумывать. Приходи до­мой, располагайся и убивай кого хочешь...»

Тем временем Паша во дворике подрулил к сарайчику, одному из тех, что сохранились еще в провинции даже около, многоквартирных домов. Зачастую сельские жи­тели, переехав в такие районы с облегчением прощались и с палисадом, и с колодцем, радуясь горячей, хоть и нерегулярно, воде и центральному отоплению, не мог­ли, однако, смириться с отсутствием подсобных помеще­ний и, поскольку в квартире погреб вырыть было никак невозможно, рыли их напротив своих окон. Потом по­греб обрастал сарайчиком, по временам деформируясь у кого в голубятню или курятник, а у кого в гараж.. У Паши на гараж явно пылу не хватило, да и погребок, по причине увечности, он не пользовался.

Зато погремев связкой ключей, которые по армейской привычке были пристегнуты к поясу длинной цепочкой, он отомкнул внушительный замок, который несколько комично смотрелся на хлипкой дверце, зажег бледный свет и подрулил к стеллажам, где хранились его нехитрые пожитки и припасы. С каким-то остервенением, словно это была не бутыль с мутноватым самогоном, а гранато­мет, он взвалил себе на колени внушительную склянку и, матерясь и застревая, задом выехал обратно во двор. Сопя, запер замок и отправился в обратный путь.

Ник ждал его в дверях квартиры и даже попробовал было спуститься, чтобы помочь Паше вкатиться по спе­циальному дощатому настилу, но был сметен калекой в сторону, так что под спиной жалобно взвизгнули жестя­ные почтовые ящики.

— С дороги, себе помоги...

В этот момент Нику не хотелось возвращаться в эту квартиру. Он помешкал в подъезде. Он чувствовал, как в нем туго, в плотную страшную спираль, закручивается какая-то пружина. Такое же ощущение бывало у него в Афганистане. Не перед атакой, нет — тогда были сосре­доточенность и обманчивое спокойствие,— а во время длительных рейдов, когда душманам удавалось сильно потрепать их, когда гибли друзья, он ощущал в себе этот ни с чем не сравнимый завод, словно он уже и не он вовсе, а машинка в руках бездумного малыша, который все крутит и крутит ключик, в надежде, что она будет ехать долго-долго. А на самом деле стальная лента пружины вот сейчас вырвется из пазов, блестящей бесчувственной змеей выстрелит в разные стороны, не жалея ни лица, ни рук...

Ник понимал, что с того момента, как он появился тут, все без исключения заводили его. Чтобы он долго-долго ехал. Точнее — летел. Но перестарались. Пружинка была уже перетянута. Он уже не мог с ней никуда дви­нуться. Он уже даже дышать ровно не мог.

Он знал, как это опасно — не контролировать себя. Боец должен быть спокоен, потому что бой —это не мускулы, это игра в то, кто первый начнет паниковать. Если хочешь ослабить противника — разозли его. Силь­ные эмоции близки — от злости до паники один шаг. Ник понимал это и нервничал оттого, что не чувствовал опас­ности. Нигде. Ему совершенно не было страшно, а имен­но это говорило о слепоте, внутренней слепоте. Опас­ность должна была присутствовать. И если ее вовремя не заметить, то к Дэб ему уже больше не вернуться. Подсте­регут, выследят и хорошо, если просто убьют, чтоб не отсвечивал.

А как раз вот так, просто, подставляться не хотелось. Просто подставляются дураки, а он все-таки професси­онал, элита. Правда, в условиях города своя специфика. Особенно в условиях своего собственного, почти родного города. Тут не засветиться сложнее. Всегда есть опас­ность наткнуться на кого-нибудь из знакомых, подста­виться совершенно случайно.

«Ладно,—решил про себя Ник.— Пока не стоит об этом. Начинать надо с алфавита: буквы узнать. А потом и до грамматики дело дойдет.. Всему свое время. И свое место...»

И он вернулся в квартиру к Паше.

Тот громыхал на кухне в поисках подходящей посуды. Хватал рюмку, с сомнением глядел на нее и жахал с раз­маху об мойку, чтобы уже наверняка разбилась. Так же он разделался с невинным стаканом. Мелкая стеклянная крошка брызнула в стороны, и один из осколков рассек Паше бровь, но он не обратил на это внимания.

Наконец под руку ему попалась алюминиевая кружка. Видимо, понимая, что так просто расправиться с нею не удастся, он с размаху влепил ее в середину стола, подняв трехлитровую бутыль за горлышко мощной лапой, плес­нул от души, разлив на полстола дурно пахнущую лужу. Не опуская бутыли, другой рукой взял кружку и бес­страшно вылил ее содержимое в рот. Ник не заметил, чтобы он глотал: самогон исчез в глотке, как в раковине, с легким журчанием.

Уже не ставя кружку на стол, Паша снова наполнил ее до краев и повторил процедуру. После этого глубоко вздохнул, опустил бутыль рядом с колесом инвалидного кресла, чтобы была под рукой, и, не выпуская кружки из рук, косо глянул на Ника:

— Посуду себе подбери.

Ник бесшумно вошел на кухню, подвернувшейся тряп­кой вытер с табуретки брызги самогона и сел.

— Мать вашу,— хрипло заскулил Паша.— Как-то ко­со все... Сначала Серегу стерли, теперь вот Танька... Скользко тут. И рецепты твои тут на хер никому не нужны, американец. Тут таких лекарств в аптеках нету. И баксы свои можешь себе самому в зад засунуть — ни Сереге, ни Таньке они теперь на фиг не сдались. До фени они тут...

— Не скажи,— как-то безразлично ответил Ник, явно думая о чем-то своем. Он и возражать-то не хотел, но совершенно автоматически обиделся на неуважение к деньгам. Он совершенно точно, по-американски, знал им цену и уважал за тот труд, который они обозначали.

Паша же несколько опешил даже от такого слабого возражения. Для него деньги были грязь и рвань. Они настолько ничего не значили в целом, настолько воняли для него беззаконием и подлостью, что даже к своим, заработанным собственным горбом, он относился с пре­зрением и оттенком ненависти.

— Нет, я скажу! — загремел он и хлопнул еще круж­ку.— Деньги говно! И место им в заднице!

— Ну,—всё также спокойно, по-прежнему думая о своем, заметил Ник,— сходи в сортир, надави мне там тысяч пятнадцать. Тужься, кстати, покруче, мне, скорее всего, зеленые понадобятся. А то, боюсь, кое-какие траты предвидятся...

Ник действительно пока неторопливо размышлял, и по всему выходило, что денег у него в обрез.

Паша и хотел бы возразить по существу, но глаза его заметно поволоклись дымкой и он совершенно не понял, что Ник имел в виду. Поэтому начал возражать просто так, привычно:

— Чего ты дергаешься, американец? Чего не пьешь? Запах забыл... Воняет, правда, погано. Ну да на чистенькую не зарабатываем, да и в очереди со всякой швалью западло стоять. Так что мы-то запах потерпим... Или хочешь чистеньким остаться?—Паша еще плеснул себе самогона и выпил. — Вот чистеньким и уедешь... Из нашей отхожей ямы. А нам тут по-свойски со всякой падалью... На мгновение забывшись, Паша свободной от кружки рукой, сжатой во внушительных размеров кулак, саданул по тому месту, где должна была бы находиться его коленка. Но коленки там не было.