Чтение онлайн

— Сегодня Монаднок обещает хорошую погоду, — частенько объявлял Амос, с раннего утра взглянув на голубое небо над горой.

— Монаднок предупреждает: уберите кожи под крышу, приближается буря, — говорил он, заметив облака, тонкой вуалью укутывающие вершину.

Он словно понимал все настроения горы, она была его другом, который никогда не предаст и не обманет.

— Какое длинное имя — Мо-над-нок, — спросила как-то раз Селиндия. — Что оно означает, папа Амос? Или это просто такое большое имя, вроде как Селиндия — просто красивое имя?

— Нет, это имя со смыслом, Линдия, дитя мое. Говорят, на языке индейцев оно означает: «Гора, которая стоит одна».

— Понятно, — почтительно прошептала девочка. Теперь и ей гора стала казаться другом, даже такой малый ребенок, как она, знала, каково это — стоять одной.

Однажды к хижине кожевника подъехал молодой человек — к седлу приторочен большой сверток.

— Я от самого Петерборо [36] скачу, чтобы найти тебя, Амос Счастливчик, — заявил он. — Сможешь выделать шкуру к Новому году? Коровья шкура высшего качества, а мне к свадьбе нужны новые красивые бриджи.

Амос посмотрел на шкуру, помял, пощупал со знанием дела.

— Получишь, как только будет готова, — пообещал он. — Однако в своем ремесле я не любитель торопиться. У этой шкуры уже была одна жизнь, и требуется немало времени, чтобы дать ей другую.

— Я слышал, в Кине есть другой кожевник, поеду туда, отдам ему, он успеет до Нового года, — пригрозил юноша, хотя знал, что никому в округе не сравниться с Амосом в выделке кожи, — как бы те не испортили такую отборную шкуру.

— Отвози в Кин или оставляй здесь, я тебе ее отдам, как только будет выделана, — хитро улыбнулся мастер. — Сдается мне, пока кожа не готова, она тебе ни к чему.

Юноша оставил свой груз и уехал, а Амос принялся за дело. Для начала вымочил шкуру, потом растянул на валке — круглом, выпуклом бруске, один конец которого упирается в землю, а другой лежит на козлах, высотой кожевнику по пояс. Расстелив на валке шкуру, Амос принялся скрести ее двуручным скребком, таким же полукруглым, как и валок. Кожевник медленно орудовал скребком, счищая со шкуры все лишнее.

Затем перевернул шкуру и другим ножом очистил внутреннюю поверхность, обрезал поровнее. Потом шкурой занялась Виолет — два дня вымачивала ее в растворе серной кислоты, чтобы открылись все поры и кожа стала податливей к дублению.

У Амоса теперь было несколько ям, заполненных раствором дубильного вещества — танина. В этой жидкости коже предстоит пролежать долгое время — от трех месяцев до года, в зависимости от толщины. Каждый месяц дубильщик меняет раствор на более крепкий. Работать приходится в деревянных башмаках, не поддающихся воздействию дубильной жидкости. Кожу переворачивают с помощью длинных шестов с крюками. Вынимают, сушат, внимательно осматривают — не готова ли, и снова опускают в раствор. Когда дубильщик видит — кожа готова, ее вытаскивают и развешивают для просушки.

Если шкура жесткая, ее отбивают особыми железными колотушками, а высококачественную кожу протягивают между деревянными валками. Шкура, привезенная из Петерборо, и впрямь оказалась первоклассной, значит, ее надо растягивать на валках, покуда не станет совсем мягкой и гибкой. Работа была закончена задолго до свадьбы. Амос радовался — дело сделано вовремя и до сильных холодов. В зимние месяцы нелегко выделывать крупные куски кожи — раствор застывает в яме. Зимой кожевник предпочитал заниматься маленькими шкурками: их в ямы не кладут, а выделывают с квасцами и солью, отбеливая, если нужно, яичным белком.

Амос начинал работу с раннего утра понедельника. Он трудился всю неделю с рассвета и до заката, и так до самой субботы. Только один день он не работал — воскресенье посвящено церкви и семье. Все, что могло напомнить о работе, откладывалось в сторону, ничто не должно отвлекать его в этот день. Амос снимал кожаные бриджи, которые носил каждый день, надевал бархатные штаны, застегнутые ниже колен серебряными пряжками, и воскресные башмаки. Полосатый жилет, купленный к свадьбе, теперь служил во славу дня Господня.

Амос отряхивал меховую шапку, торжественно водружал на голову, давно уже белоснежную, словно вершина Монаднока в зимнюю пору. В холода набрасывал на плечи меховой плащ, летом обходился незатейливой темно-синей курткой. Виолет, в лучшем наряде, и Селиндия, в таком же хорошеньком платьице, как все другие девочки в Джаффри, поднимались вместе с ним на холм, где стоял молельный дом.

Места для негров находились на галерее, туда вели узкие ступени. Амос широко улыбался, Виолет скромно кланялась другим чернокожим, с которыми они сидели на одной скамье. Рядом устраивался Помпей Блекмен, друг Амоса еще со времен житья в Вуберне. Он был солдатом в Войне за независимость и тем завоевал себе свободу. Сколько же историй принес он с поля боя! Иногда в церковь из Дублина [37] , городка неподалеку, приезжал Цезарь Фримен. Но скамья постоянно была полна — там сидело многочисленное семейство Бурдо. Всегда полуголодные, дрожащие от холода малыши не отлипали от Амоса, а их мать, Луиза, внимала словам о будущей жизни на Небесах, ибо не ждала уже ничего хорошего от жизни земной.

С живым интересом слушали они молодого проповедника, Лавана Эйнсворта, который зимой 1782 года стал постоянным пастором их церкви. Он говорил образно и живо, звал за собой, вдохновлял. Горячая проповедь по воскресеньям не расходилась с делом и в остальные дни недели. Хотя правая рука пастора висела безжизненной плетью, это не мешало ему управляться с воловьей упряжкой, рубить деревья или засевать поле, а исполненные глубокого смысла слова достигали сердец слушателей. Амос любил его проповеди, но не меньше он любил и тот час после службы, когда прихожане пожимали руки, здороваясь друг с другом, обменивались подходящими ко дню покоя новостями.

Оглядываясь на прожитые годы, Амос знал: ему не на что жаловаться. Работать приходится нелегко, но жизнь приносит свои радости. На восьмой год после переезда в Джаффри настал один из счастливейших дней его жизни. Кожевника, не пропустившего ни единой воскресной службы, признали полноправным членом церковной конгрегации [38] . Амос дорожил важными бумагами и особенно бережно хранил письмо от церковной конгрегации в Вуберне, в котором говорилось, что они горячо рекомендуют его в члены любой другой конгрегации. Он показал эту бумагу дьякону Споффорду и пастору Эйнсворту сразу же после переезда в Джаффри, но только 21 мая 1789 года на одной из встреч церковного совета решено было принять Амоса Счастливчика в члены конгрегации.

— Как все же жалко, что он не белый, — сказал один из прихожан, когда Амос вышел из комнаты. — Он столько бы мог сделать для церкви.

Амос этих слов не слышал, а если и слышал, то внимания бы не обратил. Он знал, что церковь сделала для него, и был счастлив стать ее членом. Довольно улыбаясь, он взгромоздился на Циклопа, Виолет уселась сзади, а Селиндия, болтая длинными, тощими ногами, впереди. Ему хотелось сразу же поделиться своей радостью с друзьями и соседями. Лошадь шла шагом по узкой дорожке, еще прохладный, несмотря на весеннее время, ветерок овевал только что засеянные поля.