Чтение онлайн

Колян уж подумал, что он совсем чистый, но однажды поручил Аббат ему слежку за одним Аптекарем. Был такой, на наркоте специализировался. Кореш только потом понял, что Аббат и эту сферу контролировал, а Аптекарь ему мешал, потому что и сам подсел — непредсказуемый стал. В общем, вышел в тираж. Но на людях они казались приятелями. Аббат даже сам Аптекарю намекнул, что кто-то желает того убрать, и присоветовал Коляна в качестве охранника. Колян только потом понял, что психолог этот Аббат был. Понял он его слабость, ну, что у того планка бывает, съезжает, и на этом сыграть решил. Пригласил как-то к себе на ужин и вдруг заговорил об Аптекаре:

— Я ведь его мало знаю. А тут поинтересовался, хм, все-таки тесен мир. Так вот, хочу рассказать тебе одну историю. Аптекарь этот был в свое время начальником фармсклада — потому и кличка такая. Уже тогда приворовывал потихоньку и наркоту. И вот устроилась на склад наивная провинциальная девочка, сразу после фармучилища. Для начала Аптекарь попросил ее помочь переклеить то ли этикетки, то ли еще чего — детали не знаю. Объяснил, что разбилась партия морфина, если дойдет до начальства — ему плохо будет. Запудрил мозги, как водится. Тогда она его пожалела, но когда с подобными просьбами он стал обращаться все чаще, поняла она все. Вот он ее и посадил на иглу. Тебе тогда было, должно быть, года три-четыре. Ты ведь помнишь мать?

В душе Николая все сжалось. От напряжения он даже погнул вилку. Корявый шрам на щеке зарделся. Аббат сделал вид, что не обращает внимания, но между тем было заметно, что он доволен реакцией.

— Дальше что? — буркнул Николай, переполняемый нехорошими предчувствиями.

— Дальше он все же засыпался со своим бизнесом, — зевая, продолжал Аббат. — Это все-таки советские времена, а не нынешний перестроечный беспредел. Был на зоне, но недолго.

— Ну а мне-то что до всего этого? — не выдержал Николай.

— А то, что срок он получил небольшой только потому, что устроил передоз главному свидетелю.

Николай сидел не шелохнувшись, уставившись в одну точку.

— Он убил твою мать! — вдруг выдохнул Аббат прямо ему в ухо…

Деснин подхватил так и не выпитый попутчиком стаканчик и опрокинул его содержимое в рот.

— Неделю Колян в запое был, — продолжал он. — А потом… потом, хм. Грохнул он этого Аптекаря. Прямо на пороге его квартиры. Без разговоров, с двух стволов, дуплетом. Тот откинулся сразу, ничего не понял даже.

Тут Деснин поймал себя на мысли, как легко он теперь рассказывает первому встречному об искупленном грехе своем, будто и не о себе говорит, а о другом. Или было это все в прошлой жизни, а теперь он будто заново рожденный. Но затем, так же неожиданно, Деснин поймал себя на другой мысли.

— Грохнул он его, и… облегчение какое-то почувствовал, словно назойливую муху или, — Деснин взглянул на разрубленную осу, которая беспомощно барахталась в вязкой лужице, вытекшей из неё же самой. — Или вот эту осу прибил.

В этот момент он с силой обрушил кулак на останки осы.

Внутри что-то шевельнулось. Сомнения, словно бесшумные змеи, стали заползать в сознание. Ни цинизм, ни вся мерзость зоны не смогли сломать в Деснине той веры, что внушил ему Никодим. Но сейчас… Это сравнение с осой…

«Ты был прав, прав, — сквозь знакомый, но уже начавший забываться рёв шептал какой-то голос. — Ты убил лишь плоть, души ты не губил. Ты был прав!»

«Нет! — возражал другой голос. — Не тебе решать, кого убивать, а кого миловать. Нет! Вспомни Никодима, вспомни!»

Деснин тряхнул головой. Голоса исчезли. Только сейчас он заметил, что попутчик все так же напряженно, как и вначале, смотрит на него.

— Жизнь — это непрерывное испытание, постоянный Армагеддон, — задумчиво произнес попутчик. Затем открыл свой кейс, достал оттуда небольшую книжку карманного формата и протянул ее Деснину. — Вот, почитай на досуге. Может, она тебе кое-что прояснит.

Деснин, пожав плечами, взял книжку. «Персональный Армагеддон» — прочел он название и, повертев книжку в руках, сунул ее в карман с обещанием, что непременно прочтет.

— Ты, я так понимаю, отсидел за это убийство? — наконец спросил попутчик.

— А что, заметно? — Деснин понял, что его раскусили.

— Да просто уж слишком хорошо знаешь этого Коляна своего. Прямо как себя… А в черта ты веришь?

— В черта? — удивился Деснин неожиданному повороту.

— Да, в сатану, дьявола, короче того, кто противостоит Богу.

— Я в Христа верю, а Христос и с сатаной, и с бесами говорил. В Евангелии Его эти бесы даже раньше людей признали.

— Вот-вот! — оживился попутчик. — Причем общался он с ними едва ли не чаще, чем с Отцом. А теперь все считают, что это средневековые сказки, и никто в них не верит. Сатана добился своего, ведь главная хитрость дьявола — убедить нас в том, что его не существует. Поэтому сатанистов называют как угодно — каббалисты, масоны, парапсихологи. Просто сатана скрывается под другими именами, а произнести истинное его имя — уже подвиг. Сказано: «Знаешь признаки антихристовы, не сам один помни их, но и всем сообщай щедро». Но современный человек готов поверить в инопланетян, мутантов, привидения, вампиров, но только не в сатану. Может быть, кто-то целенаправленно вытравливает представления о нем, а заодно и о Боге?.. Впрочем, кажется, я оборвал твой рассказ. Что дальше?

— А, ну, — попытался сосредоточиться Деснин, — в общем, приодит кореш, ну в смысле я к Аббату. Рассказываю, мол, так и так, а он даже ничуть не удивился. Усмехается только. Тут я и понял, что он всю эту игру спецом затеял. Психолог чёртов. Он давно этого Аптекаря убрать хотел, а тут я сам всё сделал, по собственной воле. Он мне мокрухи не поручал, так что сам чистым оставался. Ну а я… Сказал он, что мне ноги надо делать и залечь где-нибудь на дно. Ну я и подался подальше от Москвы. Свой родной Кадилов не люблю я, да и надежней было схорониться в облцентре — Смирново. Там и подругу подцепил, у чурок отбил: они падкие до русских целок, гады. Пока деньги были, торчал там. А как кончились, думаю: надо обратно в столицу. Обычная жизнь тогда не по мне была. Я, конечно, понимал, что на прежнее место меня Аббат уже не возьмёт — меченый я, а он любил чистеньких. Но думал, может куда-нето пристроит — должок всё-таки за ним. Ну, а чтоб первое время в Москве перекантоваться, жизнь там, сам знаешь, какая, решил я пару досок с собой прихватить. Доски — это иконы по-нашему. Они там в большой цене. Хм! Всё-таки странный у нас народ: воры замаливают грехи на ворованных иконах, купленных на ворованные же деньги.

— Да какой там «замаливают» — мода просто, — вмешался в повествование попутчик. — Раньше — книги на полках; теперь — иконы по стенам. Природа, даже Бог — и тот всего лишь предмет пользования, аксессуар. А к вере полное равнодушие. Органа веры нет, вот и нечем верить.

— Может и так, — согласился Деснин и продолжил. — Ну, в общем, решил я с Богом поделиться. Я ведь тогда ничего не знал и… Присмотрел себе одну сельскую церковь. Не новую, каких сейчас понастроили, а старую, настоящую. И поп при ней, знаешь, тоже настоящий, не то, что нынешние. Всю жизнь при этой церкви прожил. Говорят, при Советах единственная действующая церковь была на несколько районов, это я потом узнал. Так вот…

В этот момент поезд остановился, и по вагону прошуршала проводница, невнятно бубня себе под нос: «Печужск. Стоим две минуты».

— Черт! — вскочил Деснин. — Это ж моя станция — тут до Василькова рукой подать.

Глаза попутчика вновь странно блеснули.

— Хм, удачи, — попрощался он и уже вдогонку Деснину произнес, — Способность к вере — это в наше время уже не так мало. До встречи.

Но последних слов Деснин не расслышал.