Чтение онлайн

– Молчать!
– в гневе рявкнул исправник.

– Эх, вот это по-расейски!
– с укоризной молвил дед Кондрат, стоявший в стороне.
– Давно уж не слыхать было!

– А паспорт есть у тебя?
– с подозрением спросил дедушку Кондрата полицейский, ходивший вместе с Оломовым, делая вид, что принимает старика за беглого каторжника.

– Какой у меня паспорт, сынок, - ответил дед, - мне восьмой десяток.

– У него борода заместо паспорта, - заметил Тимоха.

– Да и пашня у тебя нехороша. Какие-то куски, клинья, - продолжал исправник придираться к Кузнецову.

Оломов знал, что Егор работник хороший и росчисти его обширны и возделаны на совесть, но ему не нравилось, что Кузнецов держится независимо. Надо было осадить его, поставить на место. Исправник по привычке предпочитал бедных, смирных, приветливых и заискивающих, а из богачей - тех, за которыми водятся грехи, которые побаиваются начальства.

– Ведь где у тебя росчисть, - кричал он, - там должна быть улица! И зачем с пашней так вылез, что за штаны у тебя получились? Порядка не знаете? Первая линия должна быть - избы, вторая - огороды, третья - пашни. А ты все испортил!

В первый год амурской жизни, по весне, несколько лет тому назад, Егор ждал начальства, хотелось ему поговорить по душам. Сколько дум, надежд прошло в ту первую зиму, сколько светлых мыслей о будущей жизни! При первом знакомстве с Оломовым Егор намеревался поделиться мыслями о первой прожитой здесь зиме, сказать, что и тут жить можно, и многое хотелось услышать от начальства. Егору казалось, что и власть здесь, на новых местах, должна быть не такая, как дома. Он полагал, что здешние чиновники должны дорожить хорошими переселенцами, что и они стараются завести здесь новую жизнь. А Оломов оборвал тогда Егора и потребовал того, в чем нет никакого смысла; не стал Егора слушать, а сказал только, что избы надо строить в линию. Это здесь-то! Зло и досада взяли Егора. "Эх вы, ублюдки царевы!
– думал теперь Егор.
– Ну вот я тебе и построил!"

Он слушал брань исправника и чувствовал, что душа его не колеблется при диких окриках, не замирает от испуга, как бывало прежде. В ней появилось что-то крепкое, негнущееся, заложенное тут, на новоселье, в свободной таежной жизни. Егор полон был презрения к этим глупым, надутым чинушам, явившимся бог весть зачем на новые земли, не разумевшим ничего ни в жизни, ни в труде.

– Мы потому и выжили тут, барин, и завели хозяйство, и жизнь наладили, что нас эти годы не касалось начальство, что мы не в линию строились, - вдруг сказал Кузнецов и глянул остро и озорно в желтые глаза Оломова.

Мужики переглянулись. У Федора на лице появилось такое выражение, как будто его ударили по голове.

Исправник налился кровью. Он понимал, что сейчас надо бы разнести Егора в пух и прах, но как-то растерялся, у него вдруг не стало напора, энергии для этого. А хватить по роже - так мужики вооружены, у всех за поясами - ножи.

"Разбойники, - подумал Оломов.
– Ударь такого - полоснет по горлу! Уж были случаи в Сибири... И мужики словно не те. Ведь я помню их - были в лаптях, нечесаны, в рваных шапках..."

К нему подошел Барсуков.

– Что такое?
– спросил он, видя, что исправник расстроен.

– Да вот я все слышу: "штаны", "штаны"! Что, думаю, за штаны? А оказывается - экое безобразие!.. Смотрите, вы!
– пригрозил Оломов и, свирепо глянув, сказал Кузнецову: - Убери эту пашню, проведи здесь улицу! Да, смотри, я с тебя шкуру сдеру, если будешь умничать! Ты и тут во власти начальства!

– Я сказал, что начальство тебя не похвалит не в улицу-то строить! заметил Тимошка, когда господа ушли.
– Ты бы его спросил, куда ее, избу-то, двигать надо?

– Не боишься?
– спросил Барабанов.
– А ну, как отплатит?

Егор о последствиях не думал. Он сказал, что хотел. Тяжелый труд, положенный тут, и новая земля, поднятая Егором, держали его крепко, давали ему уверенность, что тут он не зря, что он - сила.

В этот день Оломов и Барсуков собрались на охоту.

– Придет пароход, задержи, Иван Карпыч, - сказал исправник Бердышову.
– И пусть даст свистки. Мы ночевать будем ездить к священнику.

Тереха Бормотов, темно-русый мужик огромного роста, со щербатым ртом и бородой лопатой, должен был везти начальство в лодке. Он притащил целую охапку весел и, разложив их на косе, стал выбирать пару. Двух одинаковых весел не находилось. Мужик опять побежал в амбар. Потом он не мог найти колков для насадки весел. Оломов рассердился, схватил Тереху за шиворот, тряхнул его.

Барсуков выбрал весло, чтобы править, и сел на корму. Они, наконец, отчалили.

Неподалеку от деревни встретилась лодка.

– Как это гольды ходят с таким парусом? Посмотрите - из рыбьей кожи, - сказал исправник.
– В дождь, пожалуй, размокнет.

Гольды в лодке тоже заметили Оломова и забеспокоились.

– Турге... турге!* - забормотал седой старик. На миг он бросил весла, ткнул пальцем себе в лоб, как бы показывая на кокарду, потом плюнул на руку и замахнулся кулаком.
– Исправник дидю!**

_______________

* Т у р г е - быстрей.

** Исправник едет!

Гольды налегли на весла изо всех сил, и лодка понеслась прочь.

– Подлецы, что выделывают!.. Это они про меня, - пробубнил польщенный исправник.
– Ну, я им задам!.. Кто в лодке ехал?
– обратился он к Терехе.
– Ты знаешь их?

– Где их упомнишь! Все на одно лицо, - с силой выгребая против течения, отвечал мужик.

Вчера солдаты не то перепутали все весла, не то украли, за это Терехе попало сегодня. Его разбирала досада и на солдат, которые берут вот этак, сами не зная что, и на Оломова.

"При Невельском гольды были наши друзья, - думал Барсуков.
– Тогда чиновников и офицеров повсюду встречали с радостью. Много ли прошло лет, и вот надо сознаться, что гольд видит в кокарде символ мордобоя. Мы превратились в пугало..."

Расступились тальниковые рощи. Петр Кузьмич мечтательно смотрел на голубые просторы вод. За ними виднелись хребты - зеленые и светло-голубые, а еще дальше - темно-синие и снежно-белые.

"Что-то ждет этот край?
– думал он.
– Границы не охраняются контрабандисты идут вовсю. А полиция заботится, чтобы у мужиков избы были в линию!.."

На возвышенном берегу проступили палатки. По воде доносилась заунывная солдатская песня.

– Ну, а как вы с гольдами живете?
– спросил Барсуков.

– По-соседски, - отвечал Тереха.

– Дикий народ, - заметил исправник, - звери, а не люди. Больны поголовно сифилисом, трахомой, чахоткой. Чем скорее вымрут, тем лучше.

Тереха молчал.

"Такие же люди, - думал он.
– Когда голодно, привезут рыбы, мяса. Хлеб приучаются есть, огородничать хотят".

– Надо бы вам гнать их прочь от себя, под пашни русских освобождать места гольдских стойбищ. Знаете, - обратился исправник к Барсукову, - как поступают с дикарями культурные народы? Разве считаются! Сгоняют их с места. Надо русскому быть смелей. Выживать эту сволочь, пусть идут в тайгу за мехами, а не сидят на берегу. Чувствуйте себя господами!.. Пусть уж попы-миссионеры возятся с ними, крестят их, учат, тогда, может быть, они людьми станут.