Чтение онлайн

Вследствие изложенного Отдел управления Петроградского Совета просит все учреждения и лиц оказывать тов. Ойям всяческое содействие и не чинить никаких препятствий при исполнении ею служебных обязанностей, что подписью и приложением печати удостоверяется". (Подпись того же Б. Каплуна.)

Для выполнения возложенной на нее миссии М. К. Ойям отправляется в ЧК, где 15 декабря получает на руки распоряжение за No 2761, подписанное членом президиума, дежурным секретарем и заверенное круглой печатью, которое гласит:

"Возвратить по ордеру... гр. Ойям М. К. по доверенности Кони А. Ф. вещи по квитанции No 6431".

Однако тут выясняется, что вещей А. Ф. Кони в кладовой ЧК... нет: они якобы отправлены в Народный банк. Б. Каплун срочно пишет заместителю комиссара Народного банка:

"Согласно личным с вами переговорам вчера по телефону, направляю к вам сотрудницу информационно-инструкторского подотдела товарища М. К. Ойям для дачи сведений по вопросу о розыске личных наградных знаков профессора А. Кони, сданных в Народный банк Петроградской губчека. К сожалению, No документа, по которому были сданы эти знаки, установить не представляется возможным"...

Прошло почти три месяца после злополучного обыска, а Кони все еще продолжал хлопоты. 14 января 1920 года он направил письмо, судя по обращению и содержанию, Б. Каплуну о том, что изъятые у него вещи Народный банк может "разыскать, лишь получив из кладовой ЧК указание о времени их отправления и No ящика, в котором они препровождены".

Однако, сообщал Анатолий Федорович, получить эти сведения до сих пор не удалось. "Я писал в Народный банк, прося, в случае необходимости, пригласить меня для помощи в разыскании вещей, по большей части именных, но служащей у Вас М. К. Ойям (в оригинале - Оям.
– В. С.), любезно принявшей на себя труд в наведении справок, указали на необходимость присутствовать [ ?] делегатам от Управления Петроградского Совета и ЧК - на этом дело, почти у самой цели, и остановилось. [Надеюсь], что вы не откажете мне в дальнейшем и окончательном [неразб.], и извините за беспокойство..."

Но ни "дальнейшего", ни "окончательного" не было. В деле "Материалы о реквизиции ценных вещей" (архив Кони в рукописном отделе ИРЛИ) помимо приведенных имеются еще лишь две бумажки. Одна из них, неизвестно кому адресованная, без даты, а главное, невразумительная, такого содержания:

"Вещи, превышающие вес 16 золотников (т. е. 68 граммов.
– В. С.), гр. А. Ф. Кони в б[ывшем] Волжско-Кам[ском] комм[ерческом] ба[нке] изъято на основании постановления Нар. ком. фин. от 29 апреля с. г. [1919?] для [зачисления] в доход казны. Комиссар (подпись). Ревизор (подпись). Контролер (подпись)".

На другом листе бумаги, чистом, без "фирмы", от руки написано: "Дело о реквизиции у Кони. Архив. Дело прекратить. Б. Каплун. 4/III.20".

Этим все и кончилось. История исчезновения мемориальных вещей Кони так и осталась покрыта тайной.

.

* * *

Анатолий Федорович, к счастью, был не одинок в то особенно трудное для него время. С ним рядом постоянно находились, поддерживая его, окружая заботой и оберегая, любящие, глубоко преданные ему друзья. Но к нему постоянно, неудержимо тянуло многих и совсем незнакомых людей. Они шли не только на лекции Анатолия Федоровича, на его публичные выступления, а и к нему на квартиру, шли без приглашения, за мудрым советом, за нравственной поддержкой. Хотя на двери квартиры 15, где жил Кони, висела передвижная дощечка "дома" и "нет дома", вспоминала Елизавета Александровна Садова, очень близкий Анатолию Федоровичу в последние годы его жизни человек, она никогда не видела, чтобы дощечка "дома" заменялась другой, да и разве это могло бы быть, когда Анатолий Федорович твердо раз навсегда приказал принимать всех, желавших его видеть.

Когда домашние, оберегавшие его дни, уговаривали дать разрешение отказывать посетителям, Анатолий Федорович приходил в ярость и буквально кричал: "Нет и нет! Как вы не понимаете! Какая-нибудь старушка с 23-й линии Васильевского острова захочет видеть меня по делу, а у меня закрыта дверь! Нет! Никогда!" Эта мифическая старушка с 23-й линии Васильевского острова вечно стояла перед его духовным взором и открывала дверь всем, жаждавшим войти в нее".

"В четверг у меня был еще ряд посетителей, - писал Кони Е. А. Садовой 12 февраля 1926 года (двумя днями ранее Анатолию Федоровичу исполнилось 82 года).
– Я утомился чрезвычайно. Мы подсчитали с Леной (Е. В. Пономаревой, о ней дальше.
– В. С.) их число 10-го. Оказывается - 62 посещения и 41 письмо + 8 телеграмм. "По грехам - кажись бы, и довольно"".

Но то все же были не обычные дни, а, так сказать, именинные. Однако и в будни число посещений доходило до 18-20 ежедневно.

Е. А. Садова сохранила для нас в своей неопубликованной рукописи воспоминаний детальное описание кабинета Анатолия Федоровича тех дней (ею был сделан также карандашный набросок интерьера, копия которого хранится в Отделе рукописей Государственной Публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина). Все в нем, по свидетельству Елизаветы Александровны, дышало уютом и располагало к серьезной или задушевной беседе.

"За большим письменным столом видит сам хозяин, сгорбленный старик с лучистым и в то же время проникновенным взглядом, с большим чудесным лбом, изрезанным глубокими морщинами, и седой пушистой бородкой. Над ним большая картина "Христос, идущий по водам", около двери в столовую небольшой, писанный маслом портрет Александра II... в углу образа с сияющей тихим светом лампадкой, а кругом - по стенам, на столах, на книжных шкафах - портреты и портреты с автографами - всё друзья и почитатели, крупные общественные деятели, русские и иностранные писатели и художники. На столе перед ним небольшой портрет красивой женщины - Н. П. Лансере - с седыми пушистыми волосами. За ним на этажерке - портрет Е. В. Пономаревой. Слева на столе у окна портрет Л. Ф. Грамматчиковой. Справа на столе (поставленная так, чтобы ее не трогали беззастенчивые посетители) - моя фотографическая карточка. Над камином большой портрет Тургенева, пониже слепок с головы Пушкина работы Опекушина, портрет Чехова с автографом, риcунок Елизаветы Бем и др. На столе и около него большие картонные ящики с надписями: "Гончаров", "Л. Толстой", "Самоубийство", "Женское равноправие"..."

В начале вышеприведенного отрывка упомянуты самые близкие и дорогие Анатолию Федоровичу люди, которые на последнем и, наверно, самом трудном этапе его жизненного пути окружили его своей заботой и любовью.

Надежда Павловна Лансере происходила из известной в истории русской культуры семьи Лансере. Преподавательница русского языка и литературы в Литейной женской гимназии (Бассейная, ныне улица Некрасова, 15), она на протяжении многих лет была не только другом, но и помощником Кони в его литературных трудах. Когда в августе 1920 года Надежда Павловна скончалась в одной из клиник Военно-медицинской академии, потрясенный Анатолий Федорович посвятил ей такие слова, вырвавшиеся из самой глубины сердца:

"Я до сих пор, несмотря на массу дела, не могу вполне отрешиться от едкой скорби по поводу смерти этого прекрасного существа, исполненного чувства долга и чести, правдивого до крайнего предела, самоотверженного и вместе с тем всегда жизнерадостного и бодрого. Она была настоящим "сотрудником жизни", а мне специально облегчала мои литературные труды, написав значительную часть моей книги "На жизненном пути" под мою диктовку. Она составляет одно из лучших и светлых воспоминаний моей жизни за последние 17 лет - и не дождалась моей, уже недалекой кончины, чтобы так мучительно погаснуть" (из письма к Е. А. Садовой).

Второй женщиной, самозабвенно заботившейся (после смерти Н. П. Лансере) об Анатолии Федоровиче, была Елена Васильевна Пономарева - дочь его старого друга. Прирожденная общественная деятельница, она задолго до революции основала в Харькове, преимущественно на собственные средства. Народный дом наподобие Народного дома графини Паниной в Петербурге. Вопросы общественного и личного воспитания, вопросы о бирже труда, народных домах, домах для рабочих она изучала в разных странах - в Германии, Бельгии, Голландии, Англии. Этим вопросам, а также проектировавшемуся Музею мира (здесь слово "мир" в значении отсутствия войны, вражды), о котором мечтала не одна она, борьбе с алкоголизмом, охране природы, значению изучения естествознания в школах Е. В. Пономарева посвятила ряд статей, опубликованных ею в журналах и газетах. Потеряв во время революции все свое состояние (весьма значительное), Елена Васильевна бросила апартаменты в доме на Фонтанке (No 56), где в предреволюционные годы в ее салоне собирались на литературные чтения до пятидесяти человек и где некоторое время перед переездом на Надеждинскую проживал Кони, переехала в его большую квартиру и поддерживала его своей неусыпной заботой.