Чтение онлайн

Еще сложнее обстоят дела, когда речь идет о новых объектах, изменении парадигмы, построении «нового мира» там, где простор для воображения и мало конкретных фактов. Понятие нового может быть довольно широким, сказку для инвесторов можно сочинить на тему практически любой инновации. Постараюсь привести нетривиальный пример. В 1950-х годах развернулась активная спекуляция акциями… боулинговых компаний. Эта история хорошо описана у Шуровьески, и я просто перескажу ее. Самый большой биржевой бум 1950-х годов зародился на задворках небольшого городка Перл-Ривер, штат Нью-Йорк. В 1936 году Готфрид Шмидт, инженер и лекальщик, а также большой любитель кегельбана, подумал о том, что машина могла бы устанавливать кегли быстрее и точнее, чем это делалось вручную. Он собрал небольшую команду и принялся сооружать первое автоматическое устройство для подбора и установки кеглей. Это была середина Великой депрессии, и изобретатели вынуждены были использовать металлолом, велосипедные цепи и подержанные автозапчасти. В течение года Шмидт сконструировал неплохо работающий образец и получил на него патент, но у него не было возможностей для массового производства своего изобретения.

Тут на сцену вышел изобретатель-любитель Морхед Паттерсон, который также занимал должность вице-президента American Machine and Foundry (AMF). Компания специализировалась на производстве машин для пекарной и табачной промышленности, но была заинтересована в диверсификации. Паттерсон понял, что изобретение Шмидта может совершить революцию в индустрии кегельбанов. Поскольку кегельбаны нанимали мальчишек, чтобы подбирать и расставлять кегли, число используемых дорожек было ограничено, а отношения между мальчишками и посетителями были в лучшем случае натянутыми. Общественные реформаторы осуждали кегельбаны как средоточие порока. Автоматический расстановщик кеглей придал бы кегельбанам рациональность и механическую эффективность, что в дальнейшем спровоцировало бы рост спроса на их услуги. Паттерсон предложил Шмидту работу в AMF, которая получила контроль над патентом.

Первый автоматический расстановщик кеглей появился в 1946 году, но он был еще слишком несовершенен. В эксплуатацию усовершенствованный автомат был введен в 1951 году в кегельбане в Маунт-Клементс, штат Мичиган. Резонанс был грандиозным. Машины оказались быстрее и надежнее мальчишек, поэтому играть в боулинг стало удобнее и приятнее. Кегельбаны превратились из занюханных дыр в волшебные дворцы. Процветающий средний класс ринулся в кегельбаны, ибо повсюду трубили, что это теперь семейное развлечение и кегельбан рекламировался как «загородный клуб для народа». К концу 1950-х годов более десяти миллионов американцев посещали кегельбан по крайней мере раз в неделю.

Акции компаний, так или иначе связанных с кегельбанами, превратились в фаворитов Уолл-стрит. В период между 1957 и 1958 годами курс акций AMF и Brunswick (еще одна компания, выпускавшая оборудование для кегельбанов) вырос вдвое. Становились публичными более мелкие компании. Инвесторы охотно финансировали любые идеи, связанные с кегельбаном. Кегельбаны строились по всей Америке. К 1960 году было уже 12 тыс. заведений со 110 тыс. дорожек. В общей сложности инвесторы во время бума вложили в индустрию 2 млрд долларов – по тем временам огромную сумму. Аналитики утверждали, что вскоре каждый американец будет проводить в кегельбане по два часа в неделю и темпы роста отрасли возрастут. Чарльз Шваб, в то время начинавший карьеру на Уолл-стрит, выразился так: «Только посчитайте – 180 миллионов человек умножить на два часа в неделю, с учетом 52 недель в году. Это очень большой боулинг». Благодаря шумихе курс акций компаний, связанных с боулингом, вырос еще больше. Но к 1963 году их акции упали на 80% по сравнению с пиковыми значениями, и прошло почти целое десятилетие, пока они смогли хотя бы частично вернуть утраченные позиции. С течением времени кегельбаны стали менее популярными и никогда впоследствии не пользовались такой любовью, как во времена Эйзенхауэра. Сегодня в стране вдвое меньше кегельбанов, чем было сорок лет назад, хотя американцев стало на сто миллионов больше» [Шуровьески 2007, с. 232–234].

Как вы видите, попытаться доказать, что возник новый мир, можно и практически на пустом месте! Что же говорить, например, об урановой мании 1953–1954 годов. В эти годы «ожидался рост спроса на уран, который служил бы топливом для производства электроэнергии, некоторые американцы отказались от своей карьеры, чтобы стать искателями урана» [Levy 2002, р. 81]. Как пел Высоцкий, «я б в Москве с киркой уран нашел…». Еще круче будут такие сдвиги парадигмы, как «электрификация всей страны», рост спроса на бытовые электроприборы, распространение радио и телефона в 1920-е годы. Чем не новый мир каналы и железные дороги, скотоводческие хозяйства Дикого Запада после изобретения судна-рефрижератора? Попытками создания нового мира являются и «Схема “Миссисипи”», и организация «Компании Южных морей». А байку об ограниченности ресурсов продали инвесторам несколько раз. Только в нашей книге мы упоминали 20-е годы XIX века в Англии, когда рост цен на ресурсы обосновывался спросом со стороны вновь образовавшихся латиноамериканских стран, 20-е годы XX века в США. В 2008 году прогноз того, что цена на нефть достигнет 200 долларов за баррель, объясняли ростом спроса со стороны Китая. А вот «список» Марка Фабера: «Самые сильные бумы и падения на фондовом рынке в истории были вызваны чрезмерным оптимизмом по поводу развития новых отраслей (каналов, железных дорог, супертанкеров, радио, автомобилестроения, персональных компьютеров, интернет-сайтов, мобильных телефонов и т. д.) или открытием новых территорий (Южные моря, Запад США, Латинская Америка во второй половине XIX века, и т. п.)» [Faber 2008, р. 87].

Очень интересен тот факт, что если спросить мнение специалистов о важности тех или иных технических инноваций XX века, то Интернет не будет на первом месте. «В конце 2000 года Национальная инженерная академия США провела опрос своих членов, в котором требовалось проранжировать самые большие инженерные достижения XX века. В списке из 20 достижений Интернет занял 13-е место – после электричества, автомобилей, самолетов, телефонов и космических кораблей» [Fleckenstein, Sheehan 2008, р. 81]. А Гринспен по поводу Интернета выразился так: «Революция в информационных технологиях происходила последние 40 лет. Она началась после Второй мировой войны с изобретения транзистора, который вызвал волну инноваций. Компьютер, спутники, микропроцессор, лазерные технологии и оптическое волокно в телекоммуникациях – все это помогло создать условия для кажущегося внезапного появления Интернета» [Greenspan 2008, р. 168].

Но как мы видели, для создания пузыря это не важно. Достаточно и такого «глобального» изобретения, как автоматизация кегельбана. Важно, что это технология, то есть та сфера, в которой обывателю перспективу очень трудно оценить. В результате «технология может стать мощным афродизиаком» [Fleckenstein, Sheehan 2008, р. 95].

То, что спекулятивные мании случаются при зарождении новой отрасли или технологии, когда люди переоценивают потенциальные выгоды и на рынок приходит слишком много денег, подметил еще Шумпетер.

Гелбрейт относит к идеям «нового мира» саму идею акционерного общества. Он напоминает, что в 1980-е годы за новый мир выдавали идеи свободного предпринимательства Рональда Рейгана, который обещал снизить для экономики тяжелое бремя налогов, ослабить антитрестовское регулирование и уменьшить зарегулированность в целом. Кроме этого, заново «открыли» долг, в данном случае волшебные свойства высокорисковых (или «мусорных») облигаций, которые использовались для захватов компаний рейдерами и специалистами по LBO. О долге как финансовой инновации говорили и в 1920-е годы, когда крупные акционеры компаний додумались до того, чтобы использовать долг для выкупа акций публичных компаний с рынка с целью консолидации контроля над ними [Galbraith 1993, р. 18, 21].

Аргументы относительно наступления «новой эры» приобретают убедительность и подогревают энтузиазм инвесторов по мере того, как на рынке растет доходность. Чем хороша идея нового мира помимо трудностей с отделением зерен от плевел? Раз парадигма меняется, то есть игра начинается заново, инвестору кажется, что на этот раз он успел к раздаче слонов и настал его час озолотиться. По этому поводу блестяще высказался Чанселлор: «Сущностью спекуляции является утопическая острая тоска по свободе и равенству, которые перевешивает гнетущий рациональный материализм современной экономической системы с его неизбежным экономическим неравенством» [Chancellor 2000, р. 29]. Как поется в «Интернационале»: «мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем».

Оригинальное объяснение тому, почему инвесторов тянет к образу нового мира как мух на варенье, дал и Гелбрейт, который пишет: «В спекулятивных эпизодах всегда есть элемент гордости за открытие того, что кажется новым и очень обещающим в части финансовых инструментов или инвестиционных возможностей. Индивид или институт, который в это инвестирует, думает, что он сильно опережает толпу. Его проницательность подтверждается, как только другие бросаются эксплуатировать ту же идею в более поздней модификации. Это ощущение чего-то нового и исключительного вознаграждает эго участников, и ожидается, что вознаградит и его бумажник тоже. Какое-то время так и происходит» [Galbraith 1993, р. 1 8–19].

Идею нового мира блестяще критикует Талеб: «Аргумент в пользу «новых вещей» и даже более «новых новых вещей» звучит следующим образом: посмотрите на драматические изменения, которые были привнесены новыми технологиями, такими как автомобили, самолеты, телефон, персональный компьютер. Обывательские выводы (выводы, очищенные от вероятностного мышления) привели бы к тому, что человек поверил бы, что все новые технологии и нововведения революционизируют нашу жизнь. Но ответ не так очевиден: здесь мы видим и учитываем только победителей, а проигравших исключаем (это все равно как сказать, что все актеры и писатели богаты, игнорируя тот факт, что актеры – в основной своей массе официанты – и рады этому, а менее миловидные писатели обычно подают жареную картошку в McDonald’s). Проигравшие? В субботней газете перечислены десятки новых патентов, которые могут революционизировать нашу жизнь. Люди склонны заключать, что поскольку некоторые изобретения революционизировали наши жизни, инновации в принципе стоит поддерживать и мы должны предпочесть новое старому. У меня противоположная точка зрения: стоимость альтернативы (opportunity cost) того, чтобы пропустить «новую новую вещь», такую как самолет или автомобиль, – это ничто по сравнению с токсичностью того мусора, через который нужно пробраться, чтобы достать драгоценности (предполагая, что они привнесли улучшения в нашу жизнь, в чем я сомневаюсь)» [Taleb 2003, р. 59].