Чтение онлайн

Да, да. Из-за совпадения взглядов на жизнь Вера дружила с Людой Бурковой. Та, хоть и беспартийная, тоже была в курсе всех кремлевских сплетен и в этом смысле могла дать фору даже секретарю комсомольской организации. Неудивительно поэтому, что совместно с Людой и другими неравнодушными работницами кремлевских учреждений занималась Вера составлением “донжуанского списка” Енукидзе. Тот список был – как заряженное ружье в первом акте пьесы, и вот настало время этому ружью выстрелить:

Теперь пришло время выяснить, кто же все-таки говорил Вере, что “убийство тов. Кирова не носит политического характера, а является результатом личной мести”. И Вера показала, что слышала эту “клевету” от Люды Бурковой, которая передала ей,

Да и вообще Буркова слишком много болтала – чего только не рассказывала! Например,

В общем, после всего этого у чекистов не могло остаться никаких сомнений в целесообразности ареста Бурковой, фамилия которой уже фигурировала в протоколах допросов Презента, Синелобовой, Давыдовой, Жашковой, Симак и Бураго. Версии убийства Кирова, отличные от официальной, обсуждали также Минервина, Ирина Гогуа, сотрудники аппарата ЦИК Б. М. Виноградов и Э. Э. Понтович.

Параллельно чекисты продолжали работу по линии кремлевской комендатуры. 25 февраля следователь Д. М. Дмитриев, видный чекист из Экономического отдела ГУГБ, вызвал на допрос Василия Ивановича Козырева. Тактика допроса, выбранная Дмитрием Матвеевичем (от рождения носившим имя Мейера Менделевича Плоткина), не отличалась особой изощренностью: он сразу завел речь о террористических настроениях – правда, не самого Козырева, а его приятеля Дорошина. С помощью этой нехитрой уловки следователь хотел заманить Козырева в ловушку. Ведь стоило Козыреву признать террористические взгляды Дорошина, тут же появлялась возможность приписать те же взгляды и ему как члену одной с Дорошиным “контрреволюционной” группы. Незамысловатая хитрость удалась. Посопротивлявшись немного, Козырев признался в распространении клеветы, которая могла создавать террористические настроения [336] . Следователь пока что удовлетворился этим результатом и начал допрашивать Козырева об остальных участниках “контрреволюционной” группы – Сосипатрове, Гусеве, Чернявском, Сюхине и Барабанове. Первых двух Козыреву на прошлом допросе “подсказали” следователи Люшков и Молчанов, остальных он назвал сам. Называл Козырев и ряд других лиц, но у Дмитриева, видно, было пока что запланировано разобраться лишь с этими пятерыми. Причем двух из них – Сюхина и Барабанова – следствие в итоге вывело за скобки (они, дескать, участия в контрреволюционных беседах не принимали). Осталась “контрреволюционная” группа в составе Козырева, Дорошина, Сосипатрова, Гусева и Чернявского. Забегая вперед, отметим, что А. М. Гусев и А. М. Сосипатров в связи с “кремлевским делом” получили от Особого совещания по 5 лет лагерей. Сосипатров, отсидев срок, вышел на свободу, а судьба Гусева пока что неизвестна. Имя Гусева впервые всплыло на допросе Козырева 9 февраля 1935 года – как уже говорилось, по инициативе следователей. Абрам Макарович Гусев, служащий Управления местной промышленности Московской области, был арестован 23 февраля. Похоже, что Гусева допросили лишь однажды, 20 марта 1935 года (кстати, в этом протоколе допроса фигурирует выдержка из неизвестных нам показаний Козырева от 17 февраля 1935 года, хотя прямая цитата из них не приводится, а по содержанию они совпадают с показаниями Дорошина от 4–5 февраля). В самом начале июля 1935 года, то есть незадолго до вынесения приговоров по “кремлевскому делу”, Гусев направил в КПК заявление, в котором жаловался, что уже 4 месяца находится в заключении по неизвестным ему причинам. “Считаю мой арест неправильным и содержание меня в изоляторе явным недоразумением, т. к. с моей стороны не было и нет никаких преступлений”, – сетовал Гусев, взывая к высшему партийному суду [337] . Однако заявление, как и в подавляющем большинстве других аналогичных случаев, осталось без ответа.

Двадцать шестого февраля следователь Каган провел внеочередной (и, как выяснилось, последний) допрос Василия Григорьевича Дорошина. Неизвестно, что стряслось с Василием Григорьевичем, но через тюремного надзирателя он подал следователю Кагану заявление с просьбой вызвать его на допрос. Василию Григорьевичу якобы не терпелось “дополнить свои предыдущие показания рядом новых обстоятельств”, о которых он на следствии еще не говорил.

Увы, эта история в дальнейшем развития не получила, и личность загадочного партийного работника установлена так и не была.

Затем Дорошин перешел к компромату на Козырева, показав:

Признался Василий Григорьевич и в том, что при разговорах с Синелобовым создавал “обстановку злобы и ненависти в отношении т. Сталина”. Эти признания очень пригодились во время очередного допроса Козырева 1 марта 1935 года. А пока что взялись за Синелобовых. 24 февраля допросили Алексея Синелобова (протокола этого допроса Сталину не направляли), а 26 февраля допросили Клавдию Синелобову. Поскольку сам Алексей Синелобов признавался лишь в контрреволюционных разговорах, а от других арестованных военных показаний о терроре добиться пока не удалось, следователю Чертоку было поручено получить от Клавдии Ивановны необходимый компромат на брата. Пришлось действовать по чекистскому шаблону, и результат оказался не слишком внушительным, но шаблон на то и шаблон, что позволяет получить нужный результат при определенных обстоятельствах. Обстоятельства же заключались в том, что товарищ Сталин, когда ему это было выгодно, охотно принимал на веру шаблонную аргументацию. В случае отсутствия даже малейших признаков террористических намерений подследственного следователь вызывал на допрос кого-нибудь из его подельников и спрашивал: не считает ли тот этого подследственного способным на террор? Так поступили и с Синелобовым. Черток поинтересовался у Клавдии, не считает ли она

Что в реальности сказала Клавдия, мы уже не узнаем, но в протоколе зафиксирован следующий ответ:

Теперь можно было браться и за самого Синелобова. Первый раз, 31 января, его допрашивал Каган. Кто вел допрос 24 февраля, нам неизвестно, а 28 февраля он попал в руки следователю Дмитриеву [343] . Тот не стал долго мудрствовать и взял с места в карьер, огорошив Алексея Ивановича новостью, что следствию известны его террористические настроения. Синелобов, разумеется, с возмущением отверг это обвинение. Однако Дмитриев продолжал настаивать, доказывая Синелобову как дважды два четыре, что если тот клеветал на правительство и на Сталина, считал последнего диктатором и желал его устранения (в чем Алексей Иванович уже успел признаться), то не мог же он не задумываться над тем, какими методами может быть достигнуто это “устранение”. Синелобову оставалось лишь слабо отнекиваться, мол, он не думал об этом. Но, клевеща на партию, вы же разжигали злобу и ненависть к вождям, продолжал настаивать Дмитриев, то есть распространяли террористические настроения. По чьим указаниям вы это делали?

Синелобов попытался свалить вину на Дорошина с его “завещанием Ленина”, но тут следователь предъявил Алексею Ивановичу имевшийся у него на руках козырь – показания сестры. Синелобов попытался объявить их ложными, но это не удалось, и пришлось ему признать свои “контрреволюционные” беседы с Гавриковым (те самые, в которых Гавриков по простоте душевной не видел ничего предосудительного, считая, что коммунист должен придерживаться партийной линии только в официальной обстановке, где-нибудь на партсобрании, а дома может говорить что угодно). Следователь усилил нажим. Выяснив, что Синелобов находился с сестрой в хороших отношениях, он исключил оговор с ее стороны и потребовал от Алексея Ивановича подтвердить все ее показания безоговорочно. Однако Синелобов неожиданно уперся и категорически отказался подтверждать какие-либо террористические намерения. На этом допрос закончился, и следователю, не сумевшему добиться нужного результата, пришлось на следующий день заняться другим подследственным.

Чтобы ускорить получение показаний, Дмитриев обвинил В. И. Козырева, вновь вызванного 1 марта на допрос [344] , в сокрытии своего социального происхождения. Оказывается, до войны 1914 года отец Василия Ивановича мог бы считаться кулаком (правда, уже по советским критериям), тогда как Василий Иванович всюду в анкетах писал, что происходит из семьи середняка. Получалось, что он обманывал партию, обманом же пролез в РККА, отсюда и глубокие корни его “контрреволюционности”. Обезоружив таким образом подследственного, Дмитриев постарался изобразить его целеустремленным врагом и проповедником террора; при этом он потрясал только что полученными показаниями Дорошина, в которых тот утверждал, будто Козырев “наталкивал” его на террористический акт. Однако Василий Иванович согласился признать лишь свое утверждение о том, что “выходом из создавшегося положения является изменение политики партии”, а отнюдь не террор. На том и закончили, а на следующий день следователи Гендин и Пассов еще раз допросили Гаврикова. Тот вновь признался в “двурушничестве” – дескать, публично говорил одно, а в частных беседах позволял себе критиковать политику партии. Из-за такого “раздвоения личности” и прочих жизненных неурядиц начал сильно выпивать на пару с Синелобовым. Когда следователи предъявили Ивану Демьяновичу показания Синелобовой о том, что Гавриков и ее брат Алексей “выявили себя как законченные белогвардейцы, питающие дикую злобу и ненависть как к Советской власти, так и к ея руководителям”, Гавриков заявил, что это ложь, а на партию он “клеветал” по пьяному делу [345] . Но все же под нажимом следователей он вынужден был признать, что Синелобов в результате частых “контрреволюционных” бесед за бутылкой водки “мог прийти к выводу о наличии у [Гаврикова] озлобленности в отношении партийного руководства” [346] .