Чтение онлайн

Как уже говорилось, по сведениям Бурковой, мать Мухановой “жила у Галины [Ивановой] в продолжение ряда лет… У Галины Мариановны до ареста ее мужа производились банкеты и вечера, где Муханова с сестрой и братом участвовали”. Да кто только не жил у Галины Мариановны! Она, особенно в отсутствие мужа, зарабатывала на жизнь, сдавая угол жильцам. До 1932 года у нее в квартире жили Владимир и Людмила Чернозубовы; в бытность их там в той же квартире 2–3 недели жил и хороший знакомый Екатерины Мухановой Г. Б. Скалов. В квартире также проживал артист Камерного театра Илья Львович Неусихин, с которым Галина близко сошлась после ареста мужа. Сама Галина Марьяновна происходила из дворянской семьи. Ее отец, Мариан Седельницкий, был убит на дуэли, и мать вторично вышла замуж. По некоторым данным, до ареста у Галины Марьяновны было две дочери, Марина и Галина. По итогам “кремлевского дела” Г. М. Иванова была приговорена ОСО к трем годам лагеря (одновременно мать с отчимом были выселены из Ленинграда как “бывшие люди”). По сообщению ее дальней родственницы, в лагере она родила ребенка, который скоро умер. После лагеря это уже был другой человек – “потрясающе несгибаемая, высокая, худая, с прямой спиной, строгая и аскетичная”. К сожалению, мы не располагаем данными о том, сколько лет Галина Иванова провела в заключении.

5) Михайлов Михаил Михайлович. Константин Муханов охарактеризовал его как доктора Боткинской больницы, рентгенолога (Буркова именовала его гинекологом). Чекисты, наметив его как возможный источник яда для убийства Сталина, готовили его арест. Подготовка облегчалась тем, что Константин в своих показаниях изобразил Михайлова в довольно неприглядном свете:

По малограмотности следователей Гендина и Бриччи характеристика эта выглядела несколько комично (Михаил Михайлович вряд ли стал бы “одевать” шпоры вместо того, чтобы их надеть), но ситуация сложилась довольно серьезная – медработнику, вполне преуспевшему на профессиональном поприще, чья вина перед советской властью сводилась всего лишь к недостаточной осмотрительности при выборе объектов своих амурных устремлений, будущее не сулило ничего хорошего. Михаил Михайлович родился в Воронеже в 1896 году (то есть был на два года старше Екатерины Мухановой). Он окончил Киевский медицинский институт и до ареста работал приват-доцентом 2-го Московского медицинского института и старшим государственным санитарным инспектором. В эту должность он вступил уже после начала “кремлевского дела”, 1 марта 1935 года, с подачи брата жены сталинского секретаря Поскребышева М. С. Металликова, бывшего начальника Лечсанупра Кремля, а на тот момент заместителя главного санитарного инспектора СССР. В новой должности ему не суждено было долго пробыть. Скорее всего, по итогам допроса Константина Муханова Михайлов был арестован. В архиве Ежова сохранился лишь один протокол допроса Михайлова от 31 марта [543] , где тот признался в знакомстве с Мухановыми и некоторыми из упомянутых выше лиц из их окружения. Под давлением следователей (а в работу его взяла верхушка СПО ГУГБ в лице Молчанова и Люшкова и их подручных Кагана и Сидорова) пришлось ему охарактеризовать Екатерину Муханову как “антисоветски настроенного человека”, “не нашедшего места в советской действительности”. Но, по сути дела, допрос нужного результата не дал. Михаил Михайлович признал, что Екатерина действительно просила у него какое-то лекарство с содержанием кокаина, но отрицал, что она пыталась достать у него яды [544] . Следователи долго препирались с ним, пытаясь всеми правдами и неправдами выжать из него признание, но у них ничего не получилось. Дальнейшая судьба Михайлова загадочна. В спецсообщении Ягоды Сталину от 12 мая 1935 года [545] , где нарком внутренних дел предлагал меры наказания фигурантам “кремлевского дела”, М. М. Михайлова предлагалось пропустить через ОСО и приговорить к пяти годам концлагеря. Однако в опубликованной в 1989 году справке Прокуратуры и КГБ СССР [546] среди приговоренных ОСО фамилии Михайлова уже нет, равно как нет и указания на его смерть во время следствия (как в отношении М. Я. Презента). Можно было бы предположить, что его решили освободить “за недоказанностью обвинения”, но это крайне маловероятно. В сообщении от 12 мая Ягода действительно предлагал освободить трех фигуранток дела “за недоказанностью”, но в итоге Сталин на это не согласился, и всем намеченным наркомом к освобождению дали по 2 года ссылки. Так что Михаил Михайлович просто пропал, исчез, растворился в воздухе, как будто и не существовал вовсе. Возможно, его судьбу удастся установить по документам, сохранившимся в архивах Лубянки.

6) Головский Владимир Янович упомянут был Константином Мухановым отдельно, так как с ним он встречался не в квартире Галины Ивановой, а у своей сестры Марии (об этом Константин показал на предыдущем допросе 15 марта [547] ). Владимир Янович был арестован очень скоро после попадания его фамилии в чекистские протоколы. Уже 21 марта он давал показания следователю, но протокол этого допроса Сталину и Ежову не высылался, и текст его нам пока недоступен. Родился Головский в 1895 году в г. Воловце (ныне в Закарпатской области Украины). В чекистской справке указано, что он уже однажды арестовывался ОГПУ в 1927 году, а на момент второго ареста являлся студентом архитектурного института. Но это был не простой студент. Константин Муханов назвал его “художником-архитектором, проживающим в доме Правительства” [548] . Например, Владимир Янович был хорошо знаком с архитектором Б. М. Иофаном и часто бывал у него в гостях. Дядя Головского, Б. Н. Иванов, жил в том же Доме на набережной, в 1935 году в звании бригинтенданта (позже – дивинтенданта) работал начальником Отдела стандартизации НКО СССР и к тому же был награжден знаком “Почетный работник ВЧК-ОГПУ” (расстрелян в 1938 году). Именно он, по показаниям Мухановой, посодействовал возвращению Головского в СССР из эмиграции [549] . Возможно, на первом допросе Головский подробно показал о том, что на самом деле его зовут Владимир Алексеевич Голощапов, а также о находящемся за границей брате и о своей “службе в Корниловской дивизии армии Деникина, Врангеля, об эвакуации в Галлиполи, о последующем пребывании в Болгарии и возвращении в СССР через Организацию Советского Красного Креста в Болгарии” [550] . Наверняка рассказал и о первом аресте (позже он признался следователю, что Мухановым сообщил вымышленную версию). В какой-то период, судя по некоторым данным [551] , работал за границей в полпредстве СССР. По показаниям Екатерины Мухановой, с Головским ее познакомили Рудневы. По тем же показаниям, первой женой Головского была Марина Николаевна Гриценко, внучка основателя Третьяковской галереи П. М. Третьякова (по материнской линии). В биографии М. Н. Гриценко указывается, что в 1927 году она “перенесла тяжелую болезнь, длившуюся несколько месяцев и оставившую серьезные осложнения на долгие годы” [552] (возможно, у этой болезни имеется связь с арестом мужа органами ОГПУ). Как и многие другие заключенные, Головский готов был подтвердить “контрреволюционность” своих подельниц, но категорически отрицал обвинения, связанные с осведомленностью о чьих-либо террористических намерениях. По итогам “кремлевского дела” Головский получил от ОСО три года лагерей. Срок заключения отбывал на воркутинском лагпункте Воркута-Вом [553] . Владимир Янович оказался одним из фигурантов дела, переживших Большой террор. Из лагеря, где он занимался проектной работой, удалось освободиться в 1937 году. Он остался в Воркуте, продолжая трудиться на ниве архитектуры и занимая руководящие должности; в конце концов он надолго стал главным архитектором Воркуты (в 1946 году он выступил в роли архитектора памятника С. М. Кирову в Воркуте работы скульптора М. Г. Манизера – пуля, убившая ленинградского вождя, задела Головского лишь по касательной).

Остальные названные К. К. Мухановым лица к следствию по “кремлевскому делу” не привлекались.

Все эти люди, по показаниям Константина Муханова, на протяжении 1929–1932 годов посещали квартиры Г. М. Ивановой, Чернозубовых, а также квартиру Мухановых (на ул. Горького) для участия в “семейных вечеринках с чаепитием и танцами” (в интерпретации Константина) или в “контрреволюционных сборищах” (в интерпретации чекистов). Константин, впрочем, не особо настаивал на своей интерпретации и охотно подтвердил, что на указанных вечеринках шли “оживленные политические беседы”, носившие антисоветский “характер”. Среди участников бесед особенно выделялся Владимир Чернозубов, который

Не отставали от него, по словам Константина, и другие участники “сборищ”, большинство из которых полностью поддерживали Владимира Чернозубова. Так как в описываемый показаниями период времени разворачивался процесс “сплошной коллективизации” и “ликвидации кулачества как класса”, в беседах часто упоминались крестьянские “восстания на территории бывшей Воронежской губернии и в Средней Азии”:

А кто же возглавит эти восстания? Конечно, интеллигенция – вроде той, что участвовала в “сборищах”.

Ну как это “отсутствуют”? А как же участники “сборищ”? А как же наша доморощенная “Шарлотта Корде”? А как же ближайшая подруга Мухановой-Корде – Нина Розенфельд, вооруженная “директивами” Каменева? В воображении главного читателя родилась и обрела законченную форму новая группа заговорщиков – белогвардейских “террористов”.

От бывших белогвардейцев, которые символизировали собой отжившее прошлое, уходящую натуру, чекисты перешли к подающей надежды молодежи – ведь запасы старых “врагов” не бесконечны, нужны и новые, чтобы “органам” всегда было чем заняться. Как ни сопротивлялся следствию Борис Розенфельд, шансов оправдаться у него не было. Арестовали почти всех его знакомых – Сергея Седова, Льва Нехамкина, Феодосия Музыку… Теперь подошла очередь знакомых знакомых – например, Давида Азбеля, фамилию которого назвал на допросе Нехамкин. На момент ареста Давиду исполнилось лишь 24 года. Родился он в Чернигове в 1911 году и, как указали чекисты в справке, до восьми лет “воспитывался в семье деда-торговца”. В 1925 году вступил в ВЛКСМ, но через два года был исключен вместе с уже упоминавшимся одноклассником Евгением Левенсоном за “организацию школьной забастовки”, а в 1929-м даже “задерживался” ОГПУ. Для допроса Азбеля выделили следователя СПО Горбунова, действовавшего под чутким руководством Молчанова и Люшкова. Вызвав Азбеля на допрос 17 марта 1935 года, Горбунов сразу же получил от него признание в приверженности молодого человека троцкизму и попытался добиться от него аналогичных показаний на Левенсона. Однако это у него не получилось (или же следователь не особо стремился такие показания получить), и тогда Горбунов перешел к вопросам о Нехамкине. Азбель сразу же дал показания о том, что Нехамкин троцкист, и развил перед следователем теоретические основы борьбы с советской властью:

Всего 24 года, а такое дерзкое мышление! Такие масштабные планы! Но следователя не проведешь. Не мог сам молодой человек все это придумать, кто-то же его надоумил. Надо установить круг знакомств Азбеля, и все прояснится. И как нарочно, оказалось, что среди знакомых Азбеля фигурируют представители советской “золотой молодежи” Андрей Свердлов (сын Якова Свердлова), Дима (то есть Вадим) Осинский (сын Валериана Осинского) и Лев Нехамкин (“рангом” пониже, чем первые двое), а также жена недавно отрекшегося от троцкизма и возвращенного из ссылки в Москву Льва Сосновского Ольга Даниловна Сосновская-Гержеван (арестована в 1937-м, расстреляна в 1941 году в Орловской тюрьме), дочь Эдуарда Медне (советского партийного деятеля латышского происхождения, члена Верховного суда РСФСР) Любовь Медне (дожила до 1975 года) и друг детства Виктор Белов (отец Виктора был заместителем директора Московского тормозного завода). Почти все они по молодости лет, да еще и в разгар борьбы с оппозицией, симпатизировали гонимым оппозиционерам, особенно Троцкому. В 1933 году, когда разворачивалось дело правых оппозиционеров, 21-летний Белов был арестован; он, хотя и придерживался троцкистских взглядов, имел несчастье быть знакомым с Александром Слепковым (в конце 1920-х годов Белов учился в сельскохозяйственном институте в Самаре, где высланный на периферию после идейного разгрома “правых” Слепков преподавал историю аграрных отношений; впрочем, похоже, что Белов со Слепковым знаком был еще до высылки последнего в Самару) и даже проживал с ним в одной квартире (семья Беловых – отец, мать и сын Виктор – занимала в ней одну из комнат). С помощью Белова чекисты могли бы “установить” наличие связей между правыми и троцкистами, но в 1933 году до этого дело всерьез не дошло. В отличие от Александра Слепкова, которого ждало намного более суровое наказание, Белов в тот раз отделался ссылкой в Пермь на один год (и не исключено, что попутно был завербован чекистами в качестве сексота; впрочем, в том же можно заподозрить и Давида Азбеля). Теперь же Виктору предстояло вновь выступить в роли связующего звена, но уже между юными “заговорщиками” и матерыми бухаринцами. Придерживаясь этой линии, следователь зафиксировал в протоколе следующие показания Давида Азбеля: