Анатомия «кремлевского дела»
Шрифт:
Протокол же допроса Чернявского от 1 апреля являет собой печальное зрелище. Как и многие другие до него, Михаил Кондратьевич, пойдя на сотрудничество со следствием, вынужден был теперь изо всех сил вспоминать (да и выдумывать) различные прегрешения против советской власти, якобы допущенные его близкими и даже случайными знакомыми. Эти доносы аккуратно фиксировались следователем. Михаил Кондратьевич подробно остановился на том, когда именно и кем члены его “террористической группы” были “втянуты” в троцкистскую деятельность. Чтобы придать еще больший вес чекистским выдумкам, была пущена в ход такая подробность:
За все время своего существования группа, ведя пропаганду троцкистских взглядов, преследовала задачу возможно шире привлекать к троцкистской работе военнослужащих. Я знаю, что каждый из участников нашей группы стремился втягивать в троцкистскую работу наиболее близких и знакомых ему людей. Поэтому вокруг почти каждого из нас были или одиночки, или небольшие группы, участвующие в той или иной мере в троцкистской работе [671] .
Однако назвать кого-либо из этих лиц по имени Чернявский не смог:
671
Там же. Д. 110. Л. 97–98.
За время моего участие в группе не было случая, чтобы я с ними общался. С другой стороны, обстоятельства так складывались, что каждый из нас, зная о наличии участников в троцкистской работе у каждого члена группы, не знал их поименно [672] .
Затем последовали доносы на Рохинсона, Либермана и даже некоего Ивонина, начальника отдела руководимого Рохинсоном Научно-исследовательского химического института в Сокольниках, который “в контрреволюционных выражениях отзывался о Сталине, заявил, что якобы Сталин “создает такую атмосферу в стране, что тяжело становится дышать”. Все это производило жалкое впечатление, для доклада начальству не очень годилось и особого значения не имело. Поэтому следствие было вынуждено немного перегруппироваться. В истории с М. К. Чернявским была найдена новая сюжетная нить, которую решено было разматывать на следующем допросе.
672
Там же. Л. 98.
85
Параллельно раскрутке дела Чернявского чекисты также постепенно допрашивали всех лиц, арестованных по его показаниям. Особо тщательно допросили близких друзей Чернявского Ф. Г. Иванова и М. И. Новожилова. Сначала дуэт Дмитриев – Черток взялся за Иванова. Протокол его допроса представляет определенный интерес с точки зрения вступительной части. В данном случае следователи хорошо подготовились, а сам подследственный обеспечил им прекрасную возможность надавить на него – он оказался, если можно так выразиться, бесхитростным хитрецом, исказившим множество анкетных сведений о себе в “карьеристических” целях. Бесхитростность его выразилась в том, что он не трудился как следует запоминать те ложные данные, которые он в разное время указывал в анкетах. Придумав себе фронтовые ранения, он в разных анкетах указывал разное время их получения, на чем его чекисты тут же подловили. После этого Иванов признался, что добавил себе лишний год армейского стажа, приписал участие в боях с Красновым и Колчаком, а также зачем-то временно состарил себя на четыре года. Установив тот факт, что Иванов обманывал советскую власть и партию (в которую вступил в 1919 году), а также что отец Иванова, которого тот всегда характеризовал как крестьянина-середняка, фактически являлся кулаком, не раскулаченным лишь по недосмотру, и тем зародив в подследственном чувство вины, следователи перешли к вопросам о Чернявском и Новожилове. Поначалу Иванов пытался дать своим друзьям положительную характеристику, утверждая, что ничего плохого о них не знает. Но следователи тут же выдвинули неотразимый аргумент:
Вы снова говорите неправду. Следствием установлено, что Чернявский и Новожилов вели контрреволюционную деятельность. В вопросах автобиографии вы уже пытались обмануть следствие, вы пытаетесь делать это и сейчас [673] .
После этого сопротивление Иванова было сломлено, и он принялся давать нужные следствию показания:
Признаю, что Чернявский и Новожилов высказывали контрреволюционные взгляды по вопросам политики партии и Советской власти… Возвратившись в 1933 г. из Америки, Чернявский враждебно отзывался о лозунге партии “Догнать и перегнать”. Он указывал, что работа партии и Советской власти по осуществлению этого лозунга дает ничтожные результаты, что изживание отсталости страны идет весьма медленными темпами, что нужны десятилетия, чтобы хоть в какой-либо степени приблизиться к американским уровням. В связи с этим Чернявский резко осуждал отказ партии и советского правительства от уплаты царских долгов, считая, что без помощи Америки страна будет топтаться на месте. О революционном движении в Америке Чернявский отзывался весьма отрицательно. Резкой враждебностью были наполнены высказывания Чернявского о коллективизации. Он говорил, что партией взяты явно неправильные темпы коллективизации, что “ЦК переборщил”, что “ЦК не знает деревни”, что эта неправильная политика ЦК приводит к восстаниям в деревне. В качестве примера Чернявский приводил известные ему сведения о восстаниях на Северном Кавказе, подчеркивая, что такого рода восстания вспыхнут по всей стране, что эти восстания – доказательство провала всего плана коллективизации. Чернявский рассказал, что крестьянство принуждается идти в колхозы. На этой базе он развивал пораженческие теории о том, что в будущей войне крестьянство повернет против Советской власти. Такие же контрреволюционные оценки давал Чернявский в 1934 г. по вопросу индустриализации страны, говоря о преувеличенных, непосильных темпах коллективизации, об огромных непроизводительных расходах, связанных с этим. Чернявский резко враждебно относится к руководству ВКП(б). Он считал, что “Ленин умел коллегиально руководить партией и страной, а Сталин – нет”. При этом Чернявский постоянно проводил параллель между Лениным и Сталиным, допуская враждебные и клеветнические выпады против Сталина, рассказывая, что Сталин проводит “политику отсечения”. В том же 1934 г. Чернявский с озлоблением говорил о якобы существующей системе создания искусственного авторитета Сталину, при этом заявлял в контрреволюционных выражениях: “Скоро легко будет изучать географию, много городов названо именем Сталина”. Чернявский в энергичных выражениях брал под защиту бывших руководителей оппозиции, противопоставляя их руководству ВКП(б). В клеветническом духе Чернявский высказывался о внутрипартийном положении, доказывая существование зажима в партии, наличие казенной обстановки. Чернявский считал, что виновником такого положения в стране и партии является Сталин, руками которого создан этот невыносимый режим [674] .
673
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 75.
674
РГАСПИ Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 75–77.
Чекисты почти во всех протоколах допроса “террористов” старались фиксировать утверждение подследственных о том, что виновником всего плохого является Сталин. Это, по их мнению, должно было подводить людей, произносивших такую фразу, к мысли о необходимости индивидуального террора: мол, если Сталин виновник всех бед, то с его устранением все эти беды уйдут, исчезнут.
Следователи заставили Иванова дать показания и против Новожилова:
Я должен начать с того, что Новожилов полностью разделял контрреволюционные взгляды Чернявского. Во всех приведенных выше беседах Новожилов являлся активным участником. Новожилов часто развивал тему о невыносимом режиме в партии, повторяя при этом: “Согласен ты или нет, но ты должен голосовать и одобрять, иначе ты будешь жестоко бит”. Далее Новожилов говорил: “В партии режим обуха”. Резко и враждебно он отзывался о Сталине. По вопросу о коллективизации Новожилов говорил, что колхозы разваливаются, что они держатся лишь благодаря широкому распространению среди колхозников отхожих промыслов. Новожилов враждебно отзывался о лозунге партии о зажиточности колхозников, считая, что никакой зажиточности нет, что все это говорится партией в агитационных целях. Последние мероприятия партии и правительства о снижении налогов и снятии недоимок с колхозников Новожилов рассматривал как отдушину, которую партия была вынуждена дать разоренному крестьянству. Все эти высказывания Новожилова заострялись против личности Сталина [675] .
675
Там же. Л. 77–78.
Допрос Иванова, как следователи и планировали, завершился самооговором:
Я являлся участником этой контрреволюционной деятельности. Я разделял контрреволюционные взгляды Чернявского и Новожилова. Я также являюсь двурушником и скрытым троцкистом. О нашей контрреволюционной деятельности я дам показания дополнительно [676] .
Но это еще было полдела. Нужно было добиться у Иванова признания в террористических намерениях. Однако первым “сознался” в терроре Новожилов.
676
Там же. Л. 78–79.
86
Два протокола допроса старшего инженера ЦАГИ Максима Ивановича Новожилова датированы 3 апреля 1935 года. Допрашивали его Дмитриев и Черток. Для начала они предъявили ему какой-то отчет о перелете военных бомбардировщиков из Москвы в Хабаровск, найденный у Новожилова в квартире при обыске, и хотя Новожилов уверял, что отчет не секретный, быстро доказали ему обратное, тут же объявив его секретным “как документ, дающий четкое представление о качестве наших тяжелых бомбовозов”. А узнав, что Новожилов еще и показывал этот документ другому фигуранту “кремлевского дела” – Ф. Г. Иванову, следователи осыпали Максима Ивановича упреками, усиливая у него чувство вины и раскаяния в содеянном. Параллельно ему напомнили выговор по партийной линии, полученный за участие в какой-то “группировке, вносившей разлад в партийную среду”. Выговор, как можно понять из показаний Новожилова, был получен за доносительство во время учебы в Академии воздушного флота – Максим Иванович вместе со своими товарищами доносил на других слушателей, якобы скрывавших свое соцпроисхождение, и, видимо, не на тех нарвался. Чекисты же, ничуть не смущаясь, и этот факт поставили ему в вину, зафиксировав в протоколе следующий диалог, бьющий рекорды лицемерия:
ВОПРОС: Вы пытаетесь объяснить получение выговора тем, что вы разоблачили лиц, проникших обманным путем в партию?
ОТВЕТ: Нет, это не так. Я выговор получил не за это, а за участие в беспринципной группировке, которая существовала среди слушателей академии [677] .
После этого следователи, как следует “подготовив” обвиняемого, перешли к расспросам о Чернявском. Сначала Новожилов, видимо, не понял, чего от него хотят, и настаивал на том, что ничего “компрометирующего против Чернявского и Иванова перед партией и советской властью” он не знает. Но следователи прикрикнули на него, стукнули кулаком по столу, и Новожилов мгновенно сменил тактику. В протоколе эта смена позиции зафиксирована в рамках одного ответа:
677
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 176.
Повторяю, что ничего компрометирующего Чернявского и Иванова перед партией и Советской властью я не знаю. Что касается Чернявского, то он очень скрытный человек, с хитрецой; допускаю, что он занимался контрреволюционной работой, но от меня это скрывал [678] .
И дальше Новожилов пояснил:
Предположение, что Чернявский ведет какую-то контрреволюционную работу, я делаю на основе следующих данных: как-то Чернявский с длинными подробностями рассказал о поимке одного английского шпиона, проникшего на работу в аппарат Наркомвнешторга. У меня создалось впечатление, что Чернявский этим рассказом преследовал заднюю мысль прощупать меня, выяснить мои настроения и возможность моего привлечения к какой-то нелегальной работе. Такой же характер прощупывания носило и его предложение о привлечении меня для работы в Разведывательное Управление РККА. Я считаю, что Чернявский пытался установить, соглашусь ли я на работу, связанную с нелегальной деятельностью [679] .
678
Там же. Л. 177.
679
Там же. Л. 177–178.
Все это выглядело настолько несерьезно, что следователям пришлось снова прибегнуть к угрозам. Они объяснили Новожилову, что нужно полностью разоружиться, а иначе с ним поступят как с врагом. После этого Новожилов понял, что другого пути нет, и начал давать признательные показания. В итоге оказалось, что сам он троцкист с 1926–27 г., да еще и втянул в троцкистскую деятельность Чернявского и Иванова. При этом текст протокола обрел подозрительное сходство с известным фрагментом из записных книжек Ильи Ильфа об эклектике, которому, дабы не “отрезать пути к отступлению”, в личное дело записали, что хоть он и эклектик, но к эклектизму относится отрицательно. Подобно ильфовскому эклектику Новожилов уверял, что хоть он и троцкист, но связей с троцкистами не имел. Следователи же, в отличие от ильфовских персонажей, все-таки отрезали ему “пути к отступлению” и в протоколе заклеймили троцкистом и контрреволюционером. Заставили его донести еще на двух своих знакомых – неких В. В. Семенова и А. Ф. Ковалькова (что впоследствии привело к серии их арестов). А заодно вынудили дать дополнительные показания о Чернявском: