Чтение онлайн

На важнейшие роли в партийном или государственном аппарате могут быть выдвинуты давние консультанты Андропова, профессора-интеллектуалы А. Бовин, Г. Арбатов, Ф. Бурлацкий, хотя выдвижение еврея Арбатова и цыгана Бурлацкого может вызвать определенные процедурные сложности.

В целом, кадровая политика Андропова, как уже можно видеть, исходит из четырех критериев: личная преданность; относительная молодость; отсутствие прочных связей в партийном аппарате; профессионализм и компетентность. Первые два всегда были определяющими для коммунистических правителей; два последних введены лично Андроповым.

Вряд ли у Андропова хватит времени, чтобы произвести основательную перетряску всей партии — видимо, при нем она так и останется, в основном, хрущевско-брежневской. Похоже, однако, что он пытается придать ей черты сталинской эпохи. В результате режим приобретает своеобразный облик «сталинизма с андроповским лицом». Ресталинизация не только вносит дополнительные (популярные среди многих) черты в образ нового Генсека, который предстает поборником «сильной власти», но и служит его практическим целям — постепенной и ненавязчивой отмене решений брежневских съездов и обоснованию нового курса внутренней политики.

Первые признаки ресталинизации можно было усмотреть уже в начале 1983 года, когда в вышедшем вторым изданием однотомном энциклопедическом словаре были изъяты все упоминания о сталинских преступлениях (в первом издании 1979 года им было посвящено 54 строки со ссылками на XX съезд). Затем в Москве стали циркулировать слухи о готовящемся переименовании Волгограда в Сталинград. Но главное в этом направлении состоит в том, что печать и дух сталинизма становятся постепенно ощутимыми во всем стиле социального (индивидуального и массового) поведения, который Андропов пытается сделать нормативным в советском обществе. Хоть и говорит он вроде о необходимости создать в обществе «здоровую обстановку» /93/, в действительности в атмосфере носится иное. Разработаны (а в Москве уже введены в действие) «Кодексы жителей коммунистических городов», которые требуют «покончить» со стяжателями и тунеядцами. Любопытно, что Брежнев призывал положить конец явлениям стяжательства и тунеядства, тогда как Андропов предлагает уничтожить носителей указанных «пороков». По всей стране (разумеется, по подсказке властей) развернулась борьба с нарушителями трудовой дисциплины. «Трудящиеся» в порыве благородного негодования предлагают посылать прогульщиков на принудительные работы, а власть поспешно опубликовала указ, согласно которому «антисоциальные элементы» будут отправляться на пере- и довоспитание в «специальные производственные коллективы» (видимо, стало опять не хватать зэков для «великих» и «ударных» строек коммунизма!). Те же «трудящиеся» стали вносить предложения «устанавливать продолжительность отпуска в зависимости от стажа непрерывной работы, а у лодырей — вычитать из отпуска дни» /94/. За опоздание, неявку или самовольный уход с работы лишают премий, тринадцатой зарплаты, летнего отпуска, очереди на жилье, а при повторном нарушении — увольняют. Жизнь стала невыносимой — ведь надо же как-то отстоять очередь за продуктами?! Но в городах устраивают облавы на детей и взрослых в учебное и рабочее время, ловят их в магазинах, парикмахерских, банях и пойманным предъявляют постановление «Об учете потерь рабочего времени». В пригородных поездах лютуют «комсомольские патрули», которые снимают на полустанках «мешочников» — колхозников, домохозяек, пенсионеров, направляющихся в большие города за покупками. Специальные бригады ревизоров и контролеров, направленные на предприятия, в учреждения и колхозы, доносят, что за 30 минут до конца рабочего дня на заводах Москвы остается «всего 10 % трудящихся», что в конторах работа начинается чуть не через час после звонка, что на селе свадьбы и похороны выливаются в многодневные попойки и массовые прогулы, что в дни получек на заводах «треть работающих» опохмеляется прямо на работе.

Пресса неустанно призывает граждан к «бдительности», к обнаружению и изобличению виновных в лености и халатности. Комсомольская газета Украины призывает комсомольцев принять участие в операции «Найденные минуты» — сообщать в редакцию «полный адрес предприятия или учреждения, на котором допускается нарушение трудовой и производственной дисциплины», указывая имена конкретных виновников. Донос должен быть сработан в известных советских традициях анонимно: «Просим указать ваше место работы, — пишет газета, — и фамилию по желанию» /95/. Появилась особая профессия — «слухачи Андропова», люди, которые ходят с магнитофонами по очередям, автобусам, музеям, выставкам, всюду, где скапливается народ, и записывают, чем недовольны, чего ожидают, на кого жалуются. Так используется долголетний опыт работы Андропова в КГБ.

Стремясь задушить крамольные вопросы «снизу» о причинах бесхозяйственности и нерентабельности производства, Андропов пытается переложить вину с системы на самих советских граждан, обвиняя их в лени, расхлябанности, неспособности к эффективному труду. Бичуя эти второстепенные изъяны (и скрывая принципиальные недостатки режима), он одновременно зарабатывает репутацию непримиримого борца с «недостатками» и «смелого» глашатая социальных «реформ». И наконец, желая провести эту борьбу (в сущности, против народа) руками самого народа, Андропов облекает хрупкую систему общественного равновесия, сложившуюся в СССР на хитроумном балансе закона и беззакония, призрачным фасадом «народовластия» — по чертежам Алиева. По его указанию в стране создаются народные «комиссии по контролю за деятельностью администрации» /96/, в армии создаются «комитеты комсомольской чести» для наблюдения за нравственностью солдат и офицеров. А сам Андропов, поговаривают, вот-вот появится в магазинах и оптовых базах, чтобы «лично» проверить организацию снабжения граждан.

Но пока что в СССР недостает самых необходимых продуктов питания, и их распределение производится по талонам и карточкам. В Баку, Тбилиси, Ярославле, Красноярске и Петрозаводске нормы месячной выдачи на одного человека составляют 1 кг мяса, 400 г сливочного масла, 4 кг картофеля; в Казани — 700 г говядины, 700 г мясных изделий, 400 г масла; в Куйбышеве — 500 г масла, 500 г колбасы, 800 г мяса; в Гори (на родине Сталина) — 1 кг мяса, 300 г масла, 3 кг сахара. В Ленинграде у сотрудников маслозавода берут подписку о неразглашении технологии изготовления масла, а врачи советуют не давать его детям /97/.

Но даже эта страшная информация, просочившаяся на Запад, не дает полного представления о продовольственном обнищании в СССР. Вот что рассказывает поэт Юрий Кублановский на страницах выходящей в Париже газеты «Русская мысль»: «И ежедневные будни изматывают все больше. Еще пару лет назад: ну, исчезли сосиски — перехватим колбасы, нет колбасы — сырку. А теперь заходишь в магазин, и нет ровным счетом ничего — ни масла, ни молока, а если и есть что-то, то очередь не на двенадцать минут, как прежде, а на час — и стоишь час, а что делать? На себя бы плюнул, да дома дети. Еще два-три года назад консервы „Завтрак туриста“, например, стояли штабелями свободно, а теперь где-нибудь в Куйбышеве очередь за ними… Вот уже полгода ни в одном обувном магазине Москвы нет коричневого гуталина, в электротоварах не найти обычной настольной рабочей лампы… Одним словом, чуть не ежедневно безвозвратно что-нибудь исчезает. Многие, наверное, помнят наши железнодорожные вокзалы летом: духота, грязь, запах пота и сидящие сутками на скамьях и прямо на полу пассажиры. Теперь то же самое и зимой. Обычный билет в будний день в любом направлении — в Ленинград, Ярославль, Новгород — проблема: в кассе очередь на два-три часа. И люди становятся все грубее, все раздражительнее… Скотство, как в гражданскую войну, — зайти в общественный туалет нет возможности… Где-нибудь на Беломорье катастрофически деградируют целые деревни: у мужиков от недоброкачественного спиртного отнимается речь, бабы к тридцати от тяжелой работы и нездоровой пищи уродливо расползаются, дети, зачатые по пьянке, рождаются с явными признаками дегенеративности» /98/. Если поначалу у кого-то и была надежда, что Андропов попытается вытащить советскую экономику из развала с помощью экономических реформ, то теперь эта надежда исчезла. Политбюро не разрешило ему предоставить хотя бы частичную свободу действий предприятиям и колхозам (чтобы увеличить материальную заинтересованность трудящихся), и он, отложив реформы до «лучших времен», обратился к обычному советскому методу «кнута без пряника». На производство и в торговлю были брошены новые армии контролеров и инспекторов, в Москве сместили нескольких заместителей министров (рыбного хозяйства, энергетического машиностроения, легкой и пищевой промышленности, воздушного транспорта /99/), расстреляли группу-другую спекулянтов и взяточников, посадили в тюрьму нескольких зарвавшихся сверх меры хозяйственников, вроде управляющего плодоовощной базой в Ленинграде, директоров ГУМа и Елисеевского магазина в Москве /100/, — но бесхозяйственность, спекуляция, хищения и коррупция остались, как были.

По существу, Андропов и не строил иллюзий, что ему удастся полностью смести черный рынок с лица советской земли. Его цель была скромнее: доказать, что отныне экономические преступления в СССР не окупаются. Но и эта задача оказалась ему не под силу. Коррупция, фальсификация отчетов, неуплата налогов, подпольное производство, хищение государственной собственности, злоупотребление служебным положением — короче, все то, что подводится властями под понятие «второй экономики» — не являются случайным или искусственным наростом на теле социалистического хозяйства. Это — интегральная и органичная часть советского образа жизни.

Вторая экономика не есть типично советское явление, но в советском обществе она порождена условиями, типичными для социализма: нехваткой товаров и услуг, негибкостью руководства, идеологизированной системой распределения и производства. К незаконным операциям вынуждены прибегать любые советские предприятия, чтобы выполнить план, наладить снабжение, реализовать готовую продукцию. Так что вторая экономика является симбиотическим подвидом коммунистического хозяйства, выполняющим важные и полезные для него социальные функции. Она перераспределяет награбленное, частично перемещает — заново и более справедливо — национальный продукт от эксплуатирующего правящего класса к эксплуатируемому народу, предлагает населению товары и продукты, которые государство не в состоянии ему предоставить, создает межличностные связи и отношения (они пронизывают социальную ткань общества сверху донизу), необходимые для терпимого существования, компенсирующие несправедливость права и бессилие закона. [9]

Но пятнадцать лет работы в КГБ не прошли для Андропова бесследно: он прекрасно знал, что порочна вся экономическая структура общества, и всякое серьезное стремление обуздать «вторую экономику» приведет к потрясению системы. Поэтому он ограничил свой поход против коррупции отдельными (хотя и не единичными) террористическими мерами.

Тактика террора имела для него и другое преимущество: она запугивает население, принуждает к осторожности, к разрыву многих личных связей и тем самым атомизирует социальную среду. В результате сопротивляемость общества снижается. И действительно, когда Андропов начал свой второй «поход» — против нонконформистов и диссидентов, большая часть народа осталась безучастной к его жертвам.

Первой из этих жертв стал театр на Таганке: поставленный Любимовым спектакль по пьесе Пушкина «Борис Годунов» был запрещен после генеральной репетиции; видимо, проблема узурпации власти обеспокоила нового правителя опасными ассоциациями. Затем была снята с репертуара театра Сатиры пьеса Эрдмана «Самоубийца» в интерпретации режиссера Плучека. Писатели, печатавшиеся на Западе, но никогда открыто не выступавшие против властей, были вызваны на «собеседование» в прокуратуру или в КГБ, где им были сделаны предупреждения о недопустимости «продолжения антисоветской деятельности». В Москве стали проводиться досмотры личных библиотек в поисках «нежелательной» или запрещенной литературы. Если во времена Брежнева еще существовали некие неписанные правила либерального поведения, которые позволяли инакомыслящим балансировать на грани дозволенного, то теперь границы допустимого сузились почти до нуля.