Чтение онлайн

«Предусматривается увеличение заготовок грубых и сочных пастбищных кормов, расширение мелиорации…» /65/. Наконец-то! А вдруг все наладится и совсем скоро, в обозримом (партией) будущем, не придется простаивать ночами, после изнурительного трудового дня, или днем, во время и за счет работы, — в очередях, чтобы «достать» необходимые продукты питания — молоко, масло, мясо…

Новое руководство — на словах, во всяком случае, — старалось проявить некоторую заботу о простом человеке. Оно оповещало: «…Большое количество предприятий сферы обслуживания работают в часы, когда трудящиеся заняты на производстве… Совет Министров СССР в ближайшее время рассмотрит практические меры по наведению должного порядка в этом деле» /66/. Ничего нового в этом заявлении не было, это знали все, но раньше об этом не принято было говорить на Политбюро или тем более заявлять от имени Политбюро. Различные партийные бюро — от районного до союзного — никогда раньше не опускались до обсуждения «презренного» уровня конкретной человеческой судьбы. Партийные бюро обычно «обсуждали, выявляли, постановляли» в строгом соответствии со своим достоинством и значением: районные — в местном масштабе, союзные — в государственном и глобальном.

О том, что в партийном аппарате происходят какие-то сдвиги, — верилось, что к лучшему, — и намечается определенная переоценка ценностей, свидетельствовало следующее утверждение Политбюро: «Политбюро ЦК КПСС рассмотрело предложения о мерах по дальнейшему развитию сети предприятий по техническому обслуживанию принадлежащих гражданам легковых автомобилей и увеличению мощностей по выпуску запасных частей к ним» /67/. Итак, на 66-м году советской власти личная автомашина получала в России права социального гражданства: ее перестали использовать только для выкачивания денег из советских людей, для чего цены на машины всегда преднамеренно завышались, и признали ее необходимым обществу средством передвижения, а «не роскошью».

Советский человек, бесправный в общественной жизни, униженный на работе, обездоленный в быту, просматривая сообщения «В Политбюро ЦК КПСС», не мог не испытывать скрытую радость, видя, как рушится благополучие и благосостояние всемогущих партократов, жизнь которых он представлял себе с едкой завистью или с презрительным беспокойством. В затхлой атмосфере советского общества повеяло грозой социального очищения, иначе говоря, очередной «чисткой». На этот раз молния террора обещала ударить по «сильным советского мира»: «Ряд министерств и ведомств, республиканских и местных партийных органов… мирятся с невыполнением планов. Политбюро ЦК КПСС обратило внимание руководителей министерств и ведомств… на их персональную ответственность…» /68/. И далее — еще конкретнее: «Большую ответственность за неудовлетворительное выполнение планов несут… лично министры» /69/. И что более всего импонировало — к суду над провинившимся начальством вроде бы предполагалось привлечь народные массы: «Политбюро ЦК КПСС на своем заседании рассмотрело вопрос о письмах трудящихся, поступивших в ЦК КПСС и Президиум Верховного Совета…» /70/. И отмечалось: партия ждет от авторов писем — «простых советских тружеников» «сигналов» о фактах бесхозяйственности, очковтирательства, приписок, неэкономного расходования материальных ресурсов, расточительства /71/.

Поистине — необъятный простор для сведения личных счетов, для выхода озлобления, для удовлетворения зависти. ЦК КПСС не только призывало к доносительству, наушничеству, фискальству — оно его всемерно поощряло и восхваляло: письма, отмечало Политбюро, — «это свидетельство политической активности трудящихся, их непосредственного участия в совершенствовании форм управления» /72/. И в заключении: «Письма являются наказом трудящихся партийным и советским органам» /73/.

Конечно же, далеко не все в замечаниях и рекомендациях Политбюро устраивало «советских трудящихся». Многие из его решений суживали и без того ограниченные и ущемленные их права и возможности, не разрешенные формально, но утвержденные фактически: «Обращено внимание Прокуратуры СССР и МВД СССР на необходимость принятия мер по усилению охраны правопорядка в городах и сельских населенных пунктах» /74/. Значит, читалось между строк, рабочему человеку будет нелегко «опрокинуть» в закусочной стакан-другой вина или разделить в подъезде «на троих» традиционную бутылку водки.

«…Ставится вопрос о необходимости строгого соблюдения требований партии и правительства об укреплении государственной, трудовой и производственной дисциплины, активного применения законодательных и общественных мер воздействия к их нарушителям» /75/. Стало быть, работать придется еще тяжелее — до полного износа. И не будет возможности «выскочить» на час-другой в магазин, чтобы «отовариться» самыми необходимыми вещами: одеждой, обувью, мелочами каждодневного пользования, мылом — сегодня, зубным порошком — завтра, иголками — еще через день и т. д., когда их по случаю «выбросят» в продажу.

Намечается закрепить — пока на селе, по формуле сталинских времен — трудящихся на рабочем месте: «Необходимо сосредоточить внимание партийных и советских органов… к тому, чтобы освобождающиеся в связи с перестройкой органов управления сельским хозяйством кадры специалистов были сосредоточены в отраслях агропромышленного комплекса, использовались на работе непосредственно в колхозах и совхозах» /76/.

Идеологический процесс «единомыслия» еще сильней придавит духовную и нравственную жизнь общества: «Политбюро ЦК КПСС поручило… принять необходимые меры по усилению политической и организационной работы среди колхозников, рабочих…» /77/. А тем, кто попытается из-под него выскользнуть, не избежать наказания, в том числе самого сурового — исключения из партии со всеми последствиями: отлучением от социальной жизни, изгнанием с работы и т. д. «Подведены итоги работы партийных комитетов и первичных организаций, связанной с приемом в партию, расстановкой и воспитанием коммунистов… намечены меры по устранению имеющихся в этом деле недостатков» /78/.

Оснований для большого оптимизма такие призывы и резолюции Политбюро не могут дать. Но сам факт их публикации для всеобщего ознакомления вызывает определенное ублаготворение: он встряхивает общественную жизнь, выводит ее из состояния оцепенения и безразличия. Толпе приятны и желанны решительные меры правительства — в ней живет извечная тоска по хозяину. А если порой эти меры направлены непосредственно против самой толпы — что ж, советский человек давно научился хитрить, приспосабливаться и… обходить. Так что, в целом, сообщения о заседаниях Политбюро, призванные, по существу, засвидетельствовать факт ограничения власти Генсека, на деле вызывали в общественном сознании, скорее, противоположные результаты — способствовали упрочению и укреплению авторитета Андропова. И новый лидер незамедлительно и умно этим воспользовался.

Советская история движется по замкнутому тоталитарному кругу. В 1982 году она вернулась к событиям 1957-го, когда давление оппозиции заставило тогдашнего Генсека, лукавого Хрущева, сделать крутой поворот от внутрипартийной борьбы к экономическим вопросам, развернув наступление по широкому фронту проблем, заманчивых для народа, важных для его личной популярности и опасных для его противников (таких, как соревнование с Америкой по производству продуктов питания, освобождение приусадебных участков колхозников от натурального налога, сокращение правительственной бюрократии) /79/.

К началу 1983 года Андропову становится очевидно, что несмотря на победу в борьбе за власть на ноябрьском Пленуме он оказался в положении, когда большинство членов Политбюро противится его попыткам реорганизации государственного аппарата и экономическим реформам. И тогда он решает, по методу Хрущева, перенести внимание с внутрипартийной борьбы на актуальные социальные темы. И делает это не за стенами Кремля, где позиции его противников сильнее, а вынося спорные вопросы на «массовое обсуждение» /80/.

28 января 1983 года Андропов неожиданно появляется на московском станкостроительном заводе им. Серго Орджоникидзе. Без обязательной в таких случаях многочисленной свиты, без организации привычного торжественного митинга, он просто ходит по цехам, беседует с рабочими, а затем, во время перерыва, выступает с короткой речью /81/.

Первое явление Андропова народу призвано продемонстрировать деловитость и доступность нового Генсека, его умение говорить без дежурных фраз об успехах, без громких призывов к благодарности партии. Это — явление, выдержанное в лучших традициях коммунистического мифа, даже нескольких мифов одновременно: Андропов стремится проявить в общении с «простым народом» и «ленинскую доступность», и «сталинскую решительность», и «хрущевскую непосредственность», а заодно подчеркнуть и собственные добродетели — широту кругозора, глубину знаний. Он расспрашивает о текучести кадров, размерах зарплаты, условиях и характере труда, рентабельности предприятия, качестве продукции. И во всем проявляет обстоятельность и компетентность, — видимо, над вопросами Генсека кропотливо и основательно поработали многочисленные специалисты. Разумеется, ответы рабочих Андропову известны заранее — они призваны подтвердить важнейшие положения его докладов на Пленумах ЦК. Оно и не удивительно — ведь технология «собеседований» вождей с народом отработана и доведена в СССР до совершенства: тезисы вопросов и ответов трудящиеся получают от парткома, куда они спускаются из райкома, который сам получает их «свыше» — и так до личной канцелярии Генсека. Так что, в сущности, любой «диалог» Генсека с массами является фактически монологом.

Андропову тем не менее важно было посетить завод и пообщаться с рабочими, — это давало ему формальное основание при случае заявить: народ меня понимает и поддерживает. И хотя члены Политбюро не хуже самого Андропова осведомлены о рецептах изготовления такого «понимания» и «поддержки», дезавуировать Генсека они не посмеют: на этих рецептах держится вся советская система, а стало быть — их собственная власть.

Андропов получил все, что ему требовалось. «Труженики» образцово-показательного советского завода дружно, в один голос (голос парткома), заверили Генсека: «Пленум выразил и наши чувства и настроения. Мы ждали этих решений» /82/.