Чтение онлайн

Теперь вопросимъ мы сопротивника нашего, и то разв изверга какого, какою силою низложили и прогнали мы враговъ нашихъ. Какою? — скажемъ мы въ отвтъ: Силою креста Господня, силою вры и любви, опорою своихъ крпкихъ грудей. — Да чмъ вопросимъ мы его, возжглись ети адамантовы груди? — Единымъ пособствованіемъ возбужденій ума, воздвизаемыхъ единою любовію къ Отцу Отечества, любовію ко блой Руси, ко самимъ себ. Такъ — Благоврные! — Мы не отразили токмо и прогнали непріятеля, но разбили его въ пухъ, на голову, побдили во удивленіе всего благо свта, восторжествовали и днесь ликуемъ: да здравствуетъ АЛЕКСАНДРЪ I. Ура! ура! нашимъ Русскимъ благоврнымъ воинамъ! Ура! мирнымъ поселянамъ со женами и дтьми ихъ! —

А сколько переводовъ съ разныхъ языковъ, а осо6лнео съ Французскаго, и говорить нечего! Вс превосходнйшіе классическіе авторы разныхъ народовъ и вковъ, читаются на нашемъ язык, словно въ подлинник; да не наше дло судить о переводахъ: Предоставимъ ето особаго рода ученымъ и знатокамъ, реценсорамъ; всякое дискать дло мастера боится, изстари идетъ пословица. Самъ Апеллесъ выставившій живописную свою картину на показъ всмъ, и спрятавшись за нею сапожнику, цнившему ее до предла голени порядочно, все спускалъ, но когда етотъ бахвалъ началъ было выше голенищъ простирать свои сужденія; тогда живописецъ изъ-за картины съ досадою вскричалъ ему: Ne sulor ullra crepidam! Но довольно о семъ: Публика озарилась свтомъ ученія, полюбила чтеніе. Ето истина явствуетъ изъ того, что вс отъ великаго до малаго, отъ преученаго до сущей невжды, отъ умнаго до дурака, вс стараются заводить библіотеки, учебные кабинеты, естественныя и художественныя собранія, или по крайней мр многія опредляютъ для оныхъ мста. — Но все это дло почти постороннее. Я вотъ что хочу теб сказать, для чего никто изъ соотчичей нашихъ, при толь благопріятныхъ обстоятельствахъ для писмословія, _не вздумаетъ чего нибудь написать о Пошехонцахъ. Право, ето чудно. Когда объ нихъ разговариваютъ, то вс слушаютъ съ удовольствіемъ, пріятною улыбкою, и даже смхомъ блискимъ къ хохоту. Я это самъ не одинъ разъ видлъ и записывалъ карандашемъ въ карманной моей пустой книжк. — Нтъ, кажется, человка, кто бы не слыхалъ и не зналъ объ нихъ какой нибудь исторійки, и не полюбопытствовалъ узнать объ нихъ боле. Право, это чудно; едакая книжка по всему вроятію не сдлала бы своему Автору подрыва. Въ ней можно помстить довольно забавнаго, не нанося никому обиды: Ибо истые Пошехонцы перевелись, и слдовательно повствуемаго объ нихъ никто на свой щотъ не приметъ, — да ето бы и смшно было. — Что мн нужды, что въ томъ сельц, гд я родился, были дураки и даже сумасшедшіе. Всякъ идетъ своимъ путемъ. — А сверхъ всего позволь сказать и ето: Не все закупорившись, такъ сказать, въ Діогенову бочку, и нахмуривъ медвдеобразно брови свои бесдовать съ Аристотелями, Платонами, и прочимъ ихъ причтомъ. Самая премудросить говоритъ: ученіе многое трудъ плоти. И такъ надобно иногда почитать, или поглядть Недоросля, Хвастуна, Мльника, едцла, что губы надулъ, и проч. и пр. Ето дло по моему мннію безгршное и безобидное. Такъ! — Климатъ нашъ хоть и суровенекъ, по правд матк сказать; однако не всегда же бури и ненастья, бываютъ тихіе, свтлые, пріятнйшіе дни. Мы видимъ, что сама природа, представляющая преемственно чувствамъ нашимъ толь разнообразные предметы, какъ то: мглистые туманы, и ослпляющіе зрніе молніи, глубокіе снги, окованныя льдомъ быстрыя воды, и зеленопестрыми коврами одтыя поля, алющіе цвты; опадъ пожелтвшаго и изсохшаго листвія, и созрвающіе разноналивчатые плоды, приглашаетъ человка, въ минуту къ нему своего благорасположенія, къ его возвеселенію. Да и по истинн сказать: — Какая нужда обществу въ томъ, что такой-то измряетъ землю, глубину морей, высоту и пространство небесъ, а самъ укрывается отъ сообщества всхъ людей, сидитъ одинъ, день и ночь упершись носомъ въ стну, или въ промерзлый уголъ. Ето, право, не весьма лакомый намъ веселымъ робятамъ собесдникъ. Короче: извстны теб Абдериты Виланда, Донъ Кишотъ съ другомъ его Санхою Пансою Сервантеса, умныя шутки Еразма Ротердамскаго, Жилблазъ Ле-Сажа, и проч. Вдь хороши же они, вс говорятъ. Поусердствуй друже мой, чтобъ наши притчи во языцхъ не ударили въ грязь худо размалеванною своею рожею. — Любезный Словохотъ! къ теб склоняю я рчь свою. Сколь много увеселялъ ты бесды наши повствованіями своими о Пошехонцахъ, Галичанахъ, Костромитянахъ, Чухломитянахъ, и проч! — Теперь я сталъ отъ тебя далекимъ далеконько. Не откажи мн въ моей покорнйшей прозьб. Не можешь ли ты сообщать мн Гисторическія преданія о достославныхъ Пошехонцахъ, хотя помаленьку? — сказать ли теб, что мн пришло въ голову — я думаю собравъ нсколько сего рода повстей, выдашь оныя въ свтъ сперва небольшою книжкою для забавы читателей, а посл, ежели увижу, что начало сіе будетъ принято благосклонно, то постараюсь выдать и продолженіе. И такъ — одолженіемъ симъ, о коемъ я прошу тебя именемъ всхъ охотниковъ, ты меня наичувствительнйше обяжешь. Ибо и надюсь имъ сдлать угожденіе всмъ книгочіямъ; а если ето сгоряча сказано много, такъ по крайней мр нкоторыхъ изъ нихъ. Вдь, и то не дурно; все лучше, нежели ничево. По малой мр мн такъ думается. — Буде же кто скажетъ намъ, что остающееся отъ должности время, т. е. свободное, или почти свободное, можно бы дискать употребить на что нибудь лучшее — съ этомъ я не спорщикъ, а по просту скажу, что можно и на хуждшее. — И въ етомъ упоминаніи наше дло не будетъ ли то, что называется, серёдка на половин? а вдь, Medio tutissimmus ibis.

Любовдъ.

С. П. Б.

Любезный другъ мой! Предпріятіе твое мн тмъ боле нравится, что я и самъ, правду теб сказать, давно уже объ етомъ изданіи и думалъ и думаю; да вотъ та бда, что не могу собраться съ мыслями, какъ приступить къ самому-то длу. На словахъ-то все таки коё какъ можно; ибо не всякое изъ нихъ ставится въ строку; а написать на бумаг и выдать въ свтъ совсмъ иное дло: вдь что напишешь перомъ, того опосл не вырубишь и Галицкимъ топоромъ, говорится пословицей. — Сверхъ же всего этого гд ты возмешь достаточное собраніе сказаній объ этихъ витязяхъ? — Всякъ объ нихъ что нибудь слыхалъ и знаетъ, говоришь ты; но зачни же спрашивать, то увидишь самъ, что не такъ-то скоро нападешь на знатока и словохотника. Когда что надобно, то-тутъ тово и нтъ, самъ ты знаешь. — Я право самъ плохой знатокъ въ исторіяхъ, кои и слыхалъ въ робячеств, т теперь вышли изъ памяти. Въ наши, братецъ, годы, на ум не басни. Он, слыхалъ ты, соловью плохой корм. [7] Однако отъ искренняго усердія моего, съ каковымъ я всегда старался исполнять твои желанія, не могу преминуть, чтобъ и въ етой твоей благонамренной прозьб не оказать теб должнаго моего послушанія. — Были бы только теб старыя мои побаски въ угоду и пользу; я радъ теб услужить ими, сколько могу, съумю, сколько станетъ силъ моихъ. Гджъ чево по твоему недостаетъ, изволь самъ дополнить; худо сказанное поправь; гд болтому оляповото, выдумай поумне, напиши складне; что не такъ, передлай по твоему вкусу, и выдай въ свтъ въ такомъ вид, какой теб будетъ благоугоденъ. Предметъ етотъ почти стихотворческой, слдовательно и вольности стихотворческія, хотя нкоторымъ образомъ намъ позволительны. [8] Впрочемъ, кто еще знаетъ; можетъ быть мы етимъ слабымъ опытомъ подадимъ кому нибудь поводъ отдлать етотъ предметъ лучше, такъ, какъ бы мн хотлось, чтобы онъ не только не уступалъ Донъ Кишоту, Абдеритамъ, но и — и превзошелъ ихъ. Были бы только матеріалы; а строиться ужъ можно. Ахъ! — Какъ бы порадовалось этому родительское, отеческое мое сердце! — Посылаю теб первое сказаніе о господахъ Пошехонцахъ; длай съ нимъ что изволишь; правь, марай, крести, вставляй; И за симъ прощай.

Нелицемрный твой доброжелатель

Словохотъ.

Городъ Галичь,

годъ ныншній,

мсяцъ на неб,

число въ святцахъ.

P. S. Ты тутъ, да и я въ старые годы любливалъ побахиривать, ха! ха! ха! Какъ вспомню… Думаю, въ память теб, какъ М. Г. на именинахъ — а я и теперь не могу удержаться отъ смху — похохотали, — побалагурили. — Ну ужъ то-то повеселились! но все проходитъ вмст со временемъ! Ахъ, одни остались вздохи да воздыханія!.. и гд есть радость безконечная?….

Ну, слушайте, начинается притча.

Въ Ярославской Губерніи при рк Согож, обиталъ древл народъ именуемый Пошехонцами, и управляемый по тогдашнимъ обычаямъ Воеводами. Столица ихъ и по нын пребываетъ на томъ же мстоположеніи, и подъ тмъ же извстна именемъ; но жители совсмъ стали не т; они такъ переродились, что ни на волосъ не походятъ на своихъ предковъ. Отъ перемны климата, или отъ сообщенія съ друтими народами ето происходитъ, я ни того, ни другаго, хотя и знаю; не утверждаю; ибо намъ въ этомъ нтъ большой нужды. Ето дло касается ученыхъ; имъ и толковать о семъ предоставляется — а наша цль со всмъ другая — Сколь счастливы на выдумки, ловки, развязны, толковы, расторопны были оные древніе Пошехонцы, покажетъ слдующее.

Когда по нкоторымъ обстоятельствамъ, (сказываютъ все по несправедливымъ наговорамъ и наушничеству) старый ихъ Воевода Взятколюбъ отъ правительства смненъ былъ другимъ по прозванію Щукою; то сіи свтъ знающіе люди сочли за долгъ отдать поклонъ сему новому своему градоначальнику. Въ слдствіе чево собрались они въ самое укромное мстечко, а именно въ подовинникъ, чтобы никто не мшалъ думать крпкую думушку, какъ бы все это сдлать и лучше и прекрасне. Ибо имъ не хотлось, какъ говорится, на первой случай ударить себя лицомъ въ грязь. И такъ по долгомъ между собою совтованіи, прніи и небольшой схватк, наконецъ они положили для поздравленія отправить къ нему нсколькихъ депутатовъ, кои по лтамъ своимъ, разуму, опытности и знанію свтскаго обхожденія наиболе были уважаемы. — Хотя они и не отчаявались къ благородному сему гостю придти прямо, то есть, съ передняго крыльца; (ибо у Boeводъ для случая важивалось и заднее; однако, дабы изъявить ему ощутительне свое усердіе, они не хотли предстать предъ него съ пустыми руками. Новое затрудненіе! что принесть, не знаютъ: опять собираются въ угомонное мсто, засдаютъ, думаютъ, умудряются — Долго-ли, коротко-ли это продолжалось, намъ до того нтъ дла — хошь день другой и погадали, да ужъ за это и выдумали — бленькаго барашка въ бумажк? Скажетъ иной. Нтъ; для нихъ это яко не новое, плевъ, бездля. Крестамъ же да перстнямъ, какъ тогда важивалось, они справедливо предпочли то, что будетъ оныхъ похлбне и посытне. И такъ въ послднемъ ихъ засданіи опредлено было отъ всего міру поднести дары самые лакомые и дорогіе, а именно: горшокъ величиною съ добрую карчагу, что платье парятъ, соложенаго гршневаго теста, и еще живаго на тотъ случай къ счастію ихъ пойманнаго ворона, (не знаю, для забавы дтямъ воеводскимъ, или на жаркое) а сверхъ того столько невысиженныхъ курочекъ съ яичкомъ, птушковъ съ гребешкомъ, то есть: свжихъ яицъ, сколько было домовъ въ город. — Горшокъ съ тестомъ по праву старшинства взялся нести на голов Самъ, сирчь, Староста Непромахъ, лукошко съ яицами Выборной Угаръ, а ворона Соцкой Хватъ. За ними должна была слдовать вся отборная свита въ самомъ лучшемъ, какъ можно себ представить, снаряд и убранств. Вы увнчаніе же всего, уговорились они воеводу привтствовать слдующею рчью: 3дравствуй кормилецъ нашъ и съ "кормилицой и съ цецеревятками. — " Но дабы удобне привтствіе сіе заманить въ голову, и не ошибиться какъ нибудь во время говоренія, они взяли предосторожность раздробить его на три части. Староста по уговору ихъ долженъ былъ сказать начало привтствія: Здравствуй кормилецъ нашъ, Выборной посл него продолжать: и съ кормилицой, а Соцкой заключить: и съ цецеревятками. Дары изготовлены; привтствіе сочинено и выучено. И такъ большая половина дла сдлана — остается только сходить и отшаркать ногами. — Уже пвуны въ послдній разъ пропли по полуночи; уже густой дымъ изъ избъ валитъ столбами, разстилается и омрачаетъ небосклонъ Пошехонья. Предзнаменованіе воистинну не доброе — и пресловутый оный градъ приходитъ въ нкоторое смутное движеніе, старые обоего пола бродятъ какъ угорлыя кошки; а молодые глядя на нихъ совсмъ безъдуши; Словомъ вс, какъ изумленные на подобіе тней шатаются семо и овамо, опустя буйныя свои головы. Но мудрые вожди наши ни мало не взираютъ на сіе всеобщее уныніе своей веси, и посмваются внутренно суеврію простолюдиновъ. Толикое есть преимущество просвщенія предъ невжествомъ! — Посольство въ готовности, и любуясь своимъ убранствомь, любуется само собою, гордится сдланною ему довренностью и предъидущему съ горшкомъ на голов теста тихими и важными стонами Старост, при восклицаніяхъ народныхъ начинается великолпное шествіе къ дому воеводскому, сопровождаемое несмтною толпою зрителей — переходъ былъ не далекъ; и потому сія главная процессія къ сожалнію зрителей кончилась скоро. Уже проидоши наши у воротъ воеводскихъ; дароносцы лзутъ первые на крыльцо по своему чину; но имъ путь преграждается: Тутъ доносятъ они о причин своего пришествія, и чрезъ малое время имъ входъ во внутренніе покои отверзается. Какова имъ была первая встрча отъ Воеводы, ето заподлинно неизвстно; только надобно думать, что не худая. Ибо дары были покрыты, какъ водится; Воевода же былъ хоть и Щука, сирчь проныра, однако не сердцевдецъ. И такъ кто какъ хочетъ, такъ себ и думай. По крайней мр ихъ по достоинству проводили; а ето еще лучше и встрчи. Сказываютъ, что Непромахъ глава и краса всего посольства, уже какъ рыбка на льду переводилъ одышку, и набиралъ въ себя поболе воздуху, готовяся начать огромное и высокое привтствіе, какъ нечаянно споткнувшись о порогъ, всею силою шарашнулся оземь. Другіе же говорятъ, будто у него на етотъ разъ развязалась оборка, и что-де Выборной плутъ наступивъ на волокшійся по полу ея конецъ, своею неліогкою, быль всею причиною толь скоропостижнаго его колнопреклоненія. — Да полно какое намъ до этого дло? Непромахъ нашъ цапнувшись рыломъ ополъ, охнулъ изъ глубины сердца съ визгомъ, и въ торопяхъ молвилъ: О цортъ бы ци задавилъ! — Выборной не вслушавшись хорошенько въ его слова, и считая оныя за привтствіе предуготовленное ими Воевод, тотчасъ подхватилъ: И зъ кормиличой, а Соцкой довершилъ: И зъ цецеревятками. Привтствіе сказано; теперь остается только дары сбыть съ рукъ долой. Церемонія ета истинно стоила бы того, что бы поглядть ее; но мы за невозможностію ее видть, по крайней мр хоть послушаемъ объ ней — Староста не усплъ, такъ сказать, хватиться носомъ ополъ, какъ горшокъ съ головы его всмъ отверстіемъ своимъ бацъ въ лицо Воевод, и словно пріятель какой, ну съ нимъ цловаться, да миловаться. Воевода не приготовившись къ сей нжной сцен, такъ двинулъ его кулакомъ по боку, что реченный ласкатель весь разбился въ дребезги, только брызги полетли. Выборной, желая соблюсти въ точности данное себ наставленіе все, какъ должно, длалъ свои па впередъ; но какъ то грхъ своихъ ради нечаянно наступивъ на шею Старост, и нехотя, долженъ былъ прикурнуть съ нимъ вмст. Лукошко изъ рукъ его на полъ какъ громъ, а яица покатились во вс стороны, только до Воеводы он не достали; ибо ему что-то вздумалось отъ гостей по отдалиться. Соцкой, не именемъ только, но и самымъ дломъ Хватъ, поступилъ прямо похвацки. Онъ видя, что товарищи его дары свои съ рукъ сбыли, смкнулъ что и ему звать нечево. Подступилъ, какъ надлежитъ, къ Воевод, и подавая ему ворона, выпустилъ его изъ рукъ, не давъ Воевод протянутъ своихъ для принятія сей тички. Воронъ въ торопяхъ, какъ угорлой, прямо махъ въ глаза Воевод, и крыльями своими такъ плотно оснилъ его по макушк, что заставилъ его сдлать самому себ почтительной книксенъ; и потомъ отъ Воеводы словно бшеной, бросился считать стекла то въ той, то въ другой оконниц. Стекла внутрь и вн покоевъ бренчатъ, какъ гусли, стукъ словно отъ каретъ въ миліонной, шумъ какъ въ торговой бан, или на превеликомъ пожар. Словомъ, во всемъ дом такая поднялась суматоха, что хоть святыхъ вонъ понеси.

Дти Воеводскія и съ нянюшками разбжались отъ гостей, вс какъ мыши по норамъ — кому куда ближе. Воеводша вообразивъ, что домъ ихъ постили т бесплотные красавцы, безъ коихъ ни одна мельница не строится, и баня во стран ихной не топится, отгоняла ихъ крестомъ и молитвою; однако всё тщетно. Владыка дому самъ отороплъ; стоитъ какъ изумленной, протираетъ себ глаза; ибо соложеное грешневое тестечко оные ему гораздо позаслпило — о шлафорк его нтъ дла; говорятъ, что онъ въ тотъ же день веллъ его ночи дв три для подновленія цвту, попарить хорошенько въ луковомъ перь. Но бросимъ такія маловажности, а возвратимся лучше къ своимъ низкопоклонникамъ. — Непромахъ еще не всталъ, только поворачивается, какъ сыръ въ масл; перёдъ у него съ ногъ до головы въ тест, спина словно въ яишниц, а лицо не въ примръ будучи, какъ у зарзанаго барана. Въ беспамятств, хватается онъ руками то за затылокъ, то потираетъ себ лобъ, то поглаживаетъ виски. Угаръ малымъ чмъ его лучше; корчится, кривляется; подуваетъ что-то на руку, попавшуюся подъ лукошко, и легохонько прячетъ ее за пазуху: серонмецкой его кафтанъ, отъ разбитыхъ яицъ сдлался блднопалевымъ: лицо какъ у святошнаго, такъ что и отецъ родной тогда не узналъ бы его. Соцкой Хватъ то же схватилъ на калачи себ. Да правду матку сказать, досталось и всмъ сестрамъ по добрымъ серьгамъ. Воевода прежде всхъ отъ изумленія опамятовавшійся, не долго далъ поздравителямъ своимъ, однимъ нжиться, а другимъ ротозить — закричалъ: ей! — малой! — свиснулъ, зазвонилъ — набжало, наскакало, словно бшеныхъ — сказалъ, указалъ — начали, приняли, безъ разбору и бережи, кому чмъ ни попало, кто черепьемъ, кто яицами, и руками и пинками, кто въ носъ, кто въ зашеекъ, кто орясиной посл дяди Герасима, и по ушамъ, и по плечамъ, крестить, глушить, валять, отдувать, тузить, дорогихъ гостей подчивать, и провожать съ высока терема Воеводскаго. Короче сказать; ихъ такъ хорошо въ этотъ приснопамятный денёкъ у Воеводы отпотчивали, что они устилали домой не оглядываясь. Дальнйшее описаніе сей пирухи, и чинъ возвратнаго шествія депутатовъ нашихъ восвояси, я оставляю. Описывать сіе, значило бы ослабить воображеніе читателя.

А разв, вмсто етихъ пустяковъ, поговоримъ о чемъ нибудь поважне. Расказываютъ, будто-де етотъ Воевода былъ незлопамятный человкъ, и по свойственной душ его мягкости, на другой или на третій день совсмъ вовсе забылъ прежнюю размолвку, произшедшую у него при первой аудіенціи со своими новоподвластными. Онъ де, яко другъ, а непритснитель рода человческаго, — какъ то однажды за обдомъ сидя въ креслахъ промолвился: что чистая, святая, бескорыстная душа его гнушается всякаго духа прелести и лихоимства, духа всякаго дароприношенія, а паче и паче духа взятколюбія, и что-де съ сихъ поръ — впередъ — что бы никто — ни одинъ человкъ съ поклонами къ нему ни, ни — ни ногою черезъ заднее крыльцо! — Однако умники наши отъ нескромныхъ челядинцовъ воеводскихъ, какимъ то способомъ провдали, пронюхали, что боляринъ ихъ, избранный воевода нашихъ удалыхъ молодцовъ, смертельный охотникъ до щучины, — и что будто-де третьягоднясь за завтракомъ, хваля добросердныхъ господъ Пошехонцовъ къ себ усердіе, примолвилъ, что если де, эти препочтенные, препрославленные и истинную честь знающіе люди, хотятъ сдлать ему истое угожденіе, наивеличайшее удовольствіе; то бы безъ всякихъ дальнихъ хлопотъ и убытковъ, какъ то они сдлали въ первой разъ, доставляли ему, каждый день по щучин. О! о! — ладно — сте, ладно — думаютъ себ на ум великіе наши проидоши. — Но большіе, когда намтки даютъ — приказываютъ, повелваютъ господственно. [9] Эту политическую ноту Дипломатики Пошехонскіе очень и очень проразумли, проникнули, и на усы себ смотали. — Хотя же они въ торопяхъ и не вздумали, какъ назвать такое чистосердечное Воеводы своего признаніе, т. е. требованіемъ, (postulatum) или озадачею и предложеніемъ, поихному же по ученому, Проблемою, еоремою: только оно показалось имъ самой бездлицей, какъ и въ самой вещи, быть тогда надлежало. Ибо по тогдашнему порывремени, и особливо по ихному мсту щука ничего не стоила. Однако посл ета жадная и лукавая рыбина новопоставщикамъ воеводскимъ очень и несоленая насолла. А отъ чево и какимъ побытомъ, выслушайте развязку. Въ первой разъ голова Пошехонскій, Сидоръ Ермолаицъ со знатнйтимъ сигклитомъ своимъ, досталъ за самую бездлку щуку длиною, коли не въ косую. такъ врно въ маховую сажень — Вотъ де ладно и преладно. Поднесли всмъ соборомъ ее воевод, живую трепещущую, и свою волчьей подобную пасть, [10] какъ на злоумышленное нкое устрашеніе разверзающую. Воевода ихъ на эту лукавицу не могъ наглядться, не могъ досыта налюбоваться, и показался такъ радъ, веселъ, доволенъ усердіемъ ихъ, что не зналъ, какъ и чмъ отблагодарить ихъ; а только промолвилъ слегка, какъ бы не хотя, почесывая у себя за ушами, сквозь зубы, т. е. обложилъ ихъ, что бы они и впередъ вмсто всхъ дорогихъ и убыточныхъ дароприношеній, какъ то сдлали въ первой разъ доставляли ему по етакой щучк. Онъ уврялъ своимъ Велико-Воеводскимъ словомъ, что якобы опричь щучины ничего другаго, даже самаго соложенаго и Калужскаго тста кушать не можетъ. Представители всего Пошехонья слыша сіе вн себя отъ радости, обомлли отъ удивленія, что такъ дешево могли уловить къ себ благоволеніе Воеводы, по ихному captare benevolentiam, привтствуютъ, схвативъ съ себя малахаи, другъ друга со взаимнымъ своимъ щастіемъ. Не даромъ-же пословица идетъ, что и на мудреца довольно простоты бываетъ. Такъ и сякъ — Для толь малостоющаго угожденія властвующу надъ ними Ироду, избраннйшіе изъ Пошехонцевъ, на другой день такъ рано поднялись, что еще черти подъ кулачки не бились. Они бодрятся, какъ необъзжанные заводскіе кони — Нтъ, какъ полу, или полнопьяные — бгутъ опрометью къ Осташамъ; но вотъ те кавыка, ерокъ — Во всхъ садкахъ находятъ и видятъ они спросонья одну только щуку, которая по всмъ ихъ хитрымъ замчаніямъ такъ была похожа на вчерашнюю, что можно бы въ нее вклепашься, и очень можно, если бы не они сами, не своими руками вчерась поднесли ее своему благодтелю Воевод. Думаютъ, гадаютъ умудряются, а щука кажется та-же, точь въ точь такая, какъ вчерашняя; ибо они ее довольно запримтили. Ну пусть будетъ та-же, да за нее просятъ уже въ три-дорога. "сцо за напась робяци? — толмачили они, сцо за притца? да, ента притца во языцхъ ентакъ іона и, совсмъ съсъ наши головушки." Подумали, потолмачили, преобширнаго ума столицами покачали; а безъ рыбины никакъ не льзя. Пришло развернуться, надобно было поддержать и сохранить о себ добрую, и уже пріобртенную славу. Подцпили рыбину на мдные свои крючки и снесли куда слдовало. И въ это посщеніе ихъ Воевода явилъ себя еще довольне, милостиве, ну — собственными своими болярскими ручками поднесъ кажному по чарк зелена вина, и чуть не разцловалъ всхъ въ темячко. — Такимъ образомъ прибгаютъ они къ Осташамъ ловцамъ на третій, на четвертый, на пятый день, и дале, дале; только всё имъ показываютъ одну только щуку, которая всмъ родствомъ, дородствомъ, красотою была точь въ точь, какъ и первокупленная ими: ибо они уже къ ней очень приглядлись, и даже мшочки на ней подлали. Тото диво и чудо изъ чудесъ! — Дивятся, и при всей острот умовъ своихъ не могутъ понять, постигнутъ, что ето за навожденіе на нихъ! Что за дьявольщина! "Сцо, Сцо, енто такое!" Въ послдствіе того цна на щучину каждый день выше, да выше подымалась, словно Бронницкой возъ сна на Пулковскую, или на Дудоровскую гору, такъ что подъ конецъ должно было платить за эту вкусную, лакомую рыбинку по сотенк рублевичковъ и боле. Сотенка жа рубликовъ въ т поры времена, какъ изволите вдать сами по Исторіи, стоила нсколькихъ тысячь. Уже и гораздо, гораздо позже, почитай въ нашъ вкъ Петръ I Фельдмаршалу Всероссійскому Графу Шереметеву за взятіе Азова и за побду его надъ Турками пожаловалъ только сто рублей. — Но какъ бы то ни было, добросердечные и ревностные Агафоны Трифонычи до тхъ поръ безостановочно продолжали вымнивать у Осташей-плутовъ и подносить новозбранному своему Воеводушк сцуку, пока она ихъ острыми своими зубами не задла за живое. И — надобно думать, что она уже черезчуръ ими надола. Ибо въ память ея они и Воеводу того проименовали Сцукою, какъ то мы видли въ начал сей гисторіи.

Да отъ чего бы въ толь короткое время ета щука такъ вздорожала, скажетъ или подумаетъ кто нибудь изъ васъ мои честные читатели! — На сію загадку отвтъ вамъ самой простой и короткой. Что дорого, то и мило, или, что мило, то и дорого? Похоже на правду; однако здсь совсемъ не то. О! нтъ, нтъ, нимало не похоже, совсемъ не похоже! — А вотъ какъ развязывается путлявая эта пасма! — Единовластникъ Пошехонскій чрезъ повара своего, ему же имя было Хитиронъ, перемигнувшись съ Осташами жилъ и поживалъ съ ними въ любви, и довріи, согласно и братолюбно, за одно съ своимъ бариномъ. И такимъ-то манеромъ, или маневромъ — Щука отъ Осташковскихъ рыболововъ чрезъ знатнйшихъ обывателей Пошехонскихъ переходила къ Воевод, а отъ Воеводы чрезъ повара Хитрона опять въ садки къ тмъ же хозяевамъ опять, въ рыбацкой нарочно сдланной поросту ея бадь, уплывала, и другихъ щукъ въ трущобъ, то есть, въ самыя укромныя мста загоняла. "Какъ ни бытцъ, а безъ сцуцыны для кормильця нашего не льзя," была ихъ обыкновенная, остроумная приговорка. — Не благодарные ли ето души? — Вотъ прямо философское разсужденіе! — Не сыновнія ли радушныя это чувствія? — Не истинный ли ето отголосокъ ихъ Израильтянинскаго сердца! —

Расказываютъ, что вышеупомянутый Воевода Щука, нсколько лтъ до воеводства своего, жилъ въ Москв; а для чего, это неизвстно. Догадываются, что онъ старую икру изъ кармановъ своихъ выкидываль, чтобъ накопить новой получше и побольше. Домочадцы его, или по тогдашнему халопи, которыхъ онъ привезъ съ собою въ Пошехонье, довольно на свой пай съ Бариномъ своимъ потолкались въ прихожихъ, и потоптали площадей Московскихъ. Они говорили о себ, что знаютъ вс входы и исходы, вс улицы и закоулки. Сіи краснобаи Пошехонцамъ, кои на ошосткахъ своихъ почти выросли и дале лсу ничего не видывали, росписали свою Москву матушку самыми лестными и поразительными красками, какъ впрочемъ и быть бы надлежало. И для чего не такъ? Ежели что правда, то правда. Но эти насмшники плуты, глухарямъ Пошехонскимъ напли много такого, чего и духомъ не бывало. Напримръ, Ивана Великаго подняли они выше мсяцы; Церквей нащитали ровно сорокъ сороковъ; и все вызолоченныя, какъ жаръ горятъ. Царь колоколъ и Царь пушка по ихъ словамъ были, какъ дв самыя большія Валдайскія горы; что палаты всё блокаменныя высокія, а улицы широкія; что тамъ валенцы валяются по улицамъ, квасы все медовые, какъ сыта сладкіе, и поятъ де ими безданно, безпошлинно и проч. и проч. словомъ, небывалые. Туземцы такъ заслушались гостей своихъ, что съ позволенія сказать, хоть галка въ ротъ влети; а Ораторамъ то и на руку. Они отъ часу боле умудряются, или ясне (врутъ себ да повираютъ; благо есть кому слушать, — любопытство свойственно всмъ людямъ, не было чуждо и нашимъ Готтеннтотамъ. Закипла въ ихъ жилахъ кровь молодецкая, загорлись ретивы сердца. За нсколько предъ симъ первостатейные, но малоимущіе знатоки вкуса, думаю, не столько заботились о екипаж и убранств, чтобы блеснуть въ первое Маія за Калинкинымъ; какъ добрыхъ нашихъ молодцовъ одолло, взяло нетерпніе повидать золоты верхи Москвы блокаменной. "Акъ жо быцъ ребяци — надобецъ повидцецъ ентакова бисера, гутарили они между собою; станемц ко гадацъ, акъ бы намкось сдлацьса, да не, дацъ промаху." Горою пхтурою прогуляться? Нтъ — это не дло. На коняхъ верхомъ прокататься? И ето что за выдумка? — хать съ какими нибудь продуктами, или съ избытками своихъ издлій, продать излишнее, и на вырученныя деньги закупить кое что нужное, а между тмъ себя показать, другихъ посмотртъ, и съ Богомъ домой воротиться? Такая мысль не пришла имъ въ голову; да правду сказать, она имъ и не нужна была. Ибо Московская щелкоперая Щука, (сказывала пращуру бабушкиному дду прапращуру, одна лтъ въ сотенку съ походцомъ молодица) такъ старалась о чистот, благоустройств и слав Пошехонья, что чрезъ мсяцъ ея воеводствованія по всмъ обывательскимъ клтямъ, житницамъ хлвамъ и подъизбицамъ, все стало такъ гладко, такъ вычищено, прибрано, словно ладонь на прикащечьемъ гумн, хоть яицомъ покати. Разв уже кто по чрезвычайной лности не выносилъ своего сору изъ дому, а пряталъ его гд нибудь въ укромномъ мст. Чего другаго, а неряхъ пожалуй сыщешь вдоволь во вс времена и вки. Однако же надобно сказать и то, что такихъ неопрятницъ при попечительной Щук очень было немного.

Но о Щук и неряхахъ на сей разъ довольно, коли не съ залишкомъ. "Какъ разтатдца съ родцимыми, какъ пустилца въ даль дальную, на чужу незнаму сторонуцку, безъ проводника, безъ вожатаго, разсуждали новопросвщенные Московскими выходцами любомудрцы, съхавшись налегк парами къ старостинымъ воротамъ; идцицъ такъ идцицъ ушъ всмъ, молвилъ самъ, а нейцицъ такъ нейцицъ никому, сцобъ никому не было завидко." Разумную сію сентенцію не могло не одобрить премудрое собраніе; подтверждаютъ ее, только все какъ будто изъ подпалки. Ибо уже глубоко забрала добрыхъ молодцовъ охота молодецкая. Но на хотнье бываетъ и терпнье: и хочется и колется и набольшой не велитъ. Думаютъ, умудряются отъ блой зари вплоть до сумерковъ; вмстилища разума трещатъ отъ напряженія въ нихъ содержимаго; но ничто не пособляетъ. И такъ, подъ исходъ отлагаютъ они опредлительное и конечное сего дла ршеніе до завтрея: утро вечера мудрене, говорилъ имъ бывалый и въ коль и въ мяль Угаръ — уже начинали было совтники наши пошаркивать ногами, наровя каждой, какъ бы ближе къ своимъ могучимъ щамъ; какъ вдругъ проглядываетъ красно солнышко, высовывается изъ окна теща старостина илатьевна, Лада и прорицалище Пошехонское, и возговоритъ имъ словеса сицевыя: "Охъ вы гой есте милые мои дтушки! по пустому вы по напрасному ломаете себ, крпкія головушки. Вы спросились бы прежде пожилыхъ людей — вы послухайте моего совту бабьева — вы взойдитеко на гой, гой, гой, ударяютъ гд въ бирюль, люль, лголь, утшаютъ что Царя въ Москь, Короля въ Литв, старца въ кель, младенца въ люльк. Вы увидите какъ платичку на латочк, Москву матушку золотны верхи". Сказавъ сіе пропала илатьевна, какъ молнія, слуховое окно хлопнуло. Загадочка сія бросилась въ носъ всему собранію, не исключая и самаго старосты. Но илатьевна для мила дружка зятюшка, недолго мучила отгадкою, развязала петлявую свою загадочку, кося, такъ сказать, вся сила замыкалась въ томъ, чтобы они смотрть Москву шли на колокольню. Получивъ толь радостное изъясненіе соколы наши ясные, разлетаются по своимъ гнздамъ, держа всякъ крпко накрпко въ своей памяти, какъ бы на утріе не опоздать предъ своею братьею. — И лишь только начала показываться провозвстница дня, сбгаются отовсюду къ колокольн, словно на бгу ударившіеся объ закладъ, въ запуски. Тснятся, толкаются какъ сумашедшіе, давятъ другъ друга, лзутъ, приступаютъ; всякому хочется занять мстечко для себя получше и покомодне, дабы насытить лютое свое желаніе. Но то удивительно, что изъ такого множества, ни одинъ человкъ не догадался забжать къ Церковному старост за ключами, или позвать его самаго, чтобы онъ отперь имъ двери — прибжали, говорю, стоятъ, давятся, нажимаютъ, покрякиваютъ, но отойти отъ дверей никто не хочетъ; всякъ боится, чтобы не прозвать захваченнаго своего мста. Наконецъ кое какъ ключи достали; но до замка нтъ дотору. — Уже и замокъ отпертъ — да двери не отворяются; ибо ихъ только что припираютъ — ходоки наши отъ сильнаго затору или задору, бьются съ часъ времени и боле, но все на одномъ мст. Подъ конецъ, входъ на колокольню открылся; ибо они силою своею дверь спугнули съ крючьевъ такъ, какъ птичку съ гнзда. И тогда то колокольня яко очарованіемъ нкіимъ, въ одинъ мигъ наполнилась нещетнымъ множествомъ Астрономовъ. Иные изъ нихъ на полночь, другіе на полдень, третьи на востокъ, четвертые на западъ, и въ верхъ на небо, и вънизъ на земь, пялятъ съ просонья свои глаза; но дале предловъ зрнія ничего не видятъ; только что небо сошлось съ лсомъ, но сіе имъ было не въ диковинку; ибо ето они видали и прежь сего. Чтожъ длать? Ендакая бда, парень! Не ужели илатьевна станетъ обманывать, да и ковожъ еще? Старосту, своего зятя любимаго. Нтъ, этому нельзя статься. Шутить съ цлымъ міромъ не ловко; у eвo, знаешь, какая шея — такъ разв она сама какъ нибудь ошиблась въ умозрніи. Пусть будетъ такъ — по крайней мр она подала хорошую замашку. Въ таковыхъ прореченіяхъ не надобно крпко къ словамъ привязываться, но иногда должно подразумвать и другое. Но лихо найти бы кончикъ, а до клубочка добраться ужъ можно. Со звонарничи не видко Москвы умствовали илатьевнисты, для радци тово, сцо іона не боль высока, ака бы іона была есцо повыше, топъ золотыя маковичи у насъ не увернулись. И взаболь ребяци, подхватилъ хватъ бывшій тогда съ перелому отъ воеводскаго угощенія на костыляхъ; а знай, ц ли ребяци — въ бору — на высокуш, есь такія лсины, ажно ужасно на нихъ поглядзцъ — ета звонарнича, (показуя на колокольну) имъ и въ дцтіоныши негодзитця." При сей остроумной его догадк, вдругъ вс ур-а-а ур-а-а — воскликнули отъ радости почитай такъ, какъ поютъ черные лебеди, когда видятъ мучимаго на улиц ребятишками птенца своего. Теперь много и долго думать нечево. Хватъ намкнулъ, а тутъ ужъ и смкнули. Сговариваться нечево; не надобно ходить по домамъ и собирать подписки; вс охотники и вс готовы; не кличь кликать, вс въ сбор — забжали за топорами, да благословясь нутка улизывать на реченную высокушу въ запуски, одинъ дргаго опередить стараясь. Долго-ли, коротколи такою выступью они шли, только пришли. Скоро то дискать, сказка сказывается, да не скоро дло длается — разгуливаютъ по высокут, словно гончія, языкъ высуня, и куда одинъ туда вс за нимъ. Наконецъ выбираютъ они лсину самую высокую, елину стогодовалую, кудревастую. — Не такъ легко и проворно, лакомые до меду муравейники и боровики, взлзаютъ на бортъ, какъ наши Мишиньки да Михайловичи помахиваютъ на новообртенную свою обсерваторію. Уже двадесять или тридесять мужей щастливйшихъ и любопытнйшихъ, яко легкіе сціуры, (векши) уцпившись за сучья, сидятъ на лсин, подобно сычамъ во вс стороны поглядывая. Верхолазъ на самой макушк, будто соловей на яблонной вшочк, качается, только что не воспваетъ сладкихъ псенокъ; онъ сидитъ ни живъ, ни мертвъ, кто говоритъ, отъ радости, что на етакую красу взабрался, а другіе, сирчь, кой попроще, думаютъ, отъ страху, что не зналъ какъ добраться не сломя шеи до сырой земли. Но это примчаніе не важно. "Шцо вишь, вопрошаютъ его нижшіе? Низги ребяци не видко, оприцъ конча свту, отвчаетъ онъ дрожащимъ и прерывающимся голосомъ." Верхолазу поврить не трудно; ибо и другіе не больше ею видятъ. "Сцо дзлать? — Ето всіо суцьіо провальноіо мшаецъ, а то какъбы не видзцъ, съ ентакой высоты? разсуждали они, вишъ какая изъ за-нихъ тцмень, словно въ подизбиц. Обрубимцяко робяша сучьіо поплотне, такъ аось станецъ повидче." Разсуждено, обдумано, сказано, сдлано. Да такъ и должно: Diu delibera, fac cito, [11] есть старинное мнніе — Вдругъ вс за топоры, сучья валятся, щепы летятъ, стукъ раздается. Что твоя кузнечная музыка. Жаль, что на етотъ разъ какого нибудь Пиагора не было. А для глазъ какое открылось сокровище! всего наглядлись и насмотрлись — но Верхолазъ перве всхъ натшилъ свою душиньку: уже онъ по проворству своему усплъ спрыгнуть на земь, и такъ разбахвалился какъ будто мыть на крупу надулся. Ибо не только глядть иль баяшь, да и дышать ужъ нижнимъ воздухомъ не хочетъ. — "Ендакая спесь напала на Агафоныця; акъ повидзлъ Москву, кричали съ досады между собою т, коимъ не удалось взлсть на ель: ужъ на насова брата и взглянудцъ не поволитъ; а ось ребяци будз и на насой улиц праздникъ." Бохвалъ, удальствомъ вторая особа по Агафоныч, подрубившій сучья, за кои Верхолазъ держался, слетлъ за нимъ второй; но и этотъ не меньше предводителя набрался Московской спеси; и потому былъ его не привтливе. За сими главными балансіорами соскакивали и другіе, по одному, по двое, и по трое вдругъ, кто лбомъ, кто затылкомъ, иной плашмя, другой навзничь, кто на камень, кто на пень, иной на лежащую братію, кому какъ случилось. или вздумалось. И хотя въ каждомъ изъ нихъ до послдняго Фалалеича, примтно было со стороны чванство и жеманство, только въ разныхъ степеняхъ, судя по степени возвышенія. — Бездлица вотъ кажется, а какъ можетъ испортить человка. Боле двухъ десятковъ удальцовъ, слазившихъ на ель, такъ загордились, что не захотли и домой пшкомъ идти; а другіе и совсмъ не глядли на свою братью: неси ихъ на рукахъ, иль вези на коняхъ; изволь съ ними пестоваться, какъ хочешь, а сами идти не изволятъ, ужъ будто и Богъ всть, какъ устали да уломались; а тово не воображаютъ себ, что было бы еще кому съ ними возишься.