Чтение онлайн

— Эй! Это! — окликнул их кто-то из кустов.

Они одновременно обернулись и увидели Петруню, который прорывался сквозь колючки шиповника и призывно махал руками:

— Там, это, поп пришел, отец Павсикакий, и Антон Свиридович с ним. Просили всех собраться в залу.

— Куда? — хором переспросили профессор и Борис Глебович.

— Ну, это, — Петруня наморщил лоб, — где вы живете — в главную комнату.

— Наконец-то пришел, — перевел дух Борис Глебович и обернулся к профессору: — То, что священники существуют, вы, надеюсь, не станете отрицать?

— Ну, их-то, положим, можно видеть и даже обонять, — буркнул профессор и вслед за Борисом Глебовичем и Петруней пошел в сторону Сената.

На ходу Борис Глебович, не желая того, каким-то насильственным над собой образом пытался рисовать образ отца Павсикакия. Виделся он ему громадным и чернобородым, с тяжелым, пронзительным взглядом и громоподобным, как иерихонские трубы, голосом. «Покайся, Влас!» — слышалось ему его устрашающее слово… И сам он, отец Павсикакий, жутким огненным взором попалял его из лохматившегося и пузырящегося грязных тонов облака… Борис Глебович ощутил недостаток воздуха и схватился за сердце. В смятении чувств он не заметил гостей, не услышал даже, как поздоровался с ними профессор. И лишь когда его окликнули по имени, он разом вернулся к действительности и увидел себя у самых дверей Сената.

— Здравствуйте, милейший Борис Глебович! Изволили вы прочитать книжку? — Антон Свиридович Книгочеев собственной персоной кланялся и протягивал навстречу маленькую ладошку.

— Да-да, — рассеянно кивнул Борис Глебович.

Мимоходом взглянув в глаза Книгочеева и мгновенной мыслью отметив, что похожи они на темно-зеленые изумрудики, он тут же перевел взгляд на стоящего рядом отца Павсикакия… И облегченно вздохнул, не обнаружив в том ни чернобородой громадности, ни тяжелой пронзительности взгляда. И слава Богу! Отец Павсикакий походил на многих знакомых ему людей, обыкновенных, ничем этаким не выделяющихся. Был он среднего роста, крепкого телосложения, лет шестидесяти. Лоб имел высокий, кожу лица гладкую, воскового оттенка. Брови его, густые до мохнатости, двигались, словно живые, придавая лицу его какую-то особенную простоту и непосредственность. Волосы, седые, но еще густые и свежие, стянуты были на затылке в хвост и спрятаны под подрясник, а борода белесыми волнистыми струями падала на грудь и касалась старинного вида медного, с распятием, креста, каковые городские пастыри давно уже не носят. Серо-голубые его глаза, по большей части прищуренные, смотрели внимательно и глубоко и часто вспыхивали веселыми, озорными даже искорками…

Борис Глебович внутренне расправился и задышал полной грудью. Мгновения эти, пока впитывал он в себя черты и приметы отца Павсикакия, принесли ему успокоение и радость: такое бывает, когда ожидания оправдываются и надежды исполняются.

— Благословите их, отче, — попросил Антон Свиридович, — они ведь сами, поди, не попросят.

— Бог благословит, — отец Павсикакий шутливо махнул рукой, — а когда сами попросят, тогда и я благословлю. А что же, это помещение барачного типа и есть тот самый Сенат?

— Так точно, — кивнул марсианскими очками Антон Свиридович, — пойдемте, конклав почтенных ждет.

А мужская часть Сената уж превратилась в лекционный зал: у входа стояли два стула, перед ними — тумбочка с наполненным водой графином, кровати были сдвинуты на манер зрительских рядов. «Сколько же раз за последнее время мы тут всё передвигали и переставляли с ног на голову?» — попытался припомнить Борис Глебович, но тут же вынужден был активно включиться в происходящее. Книгочеев, по неизвестной причине не соизволив представить батюшку, подхватил под руку Анисима Ивановича и утащил его в угол к окну. Возникла неловкая пауза: все смотрели на отца Павсикакия, а тот лишь смущенно улыбался и молчал.

— Это священник местной церкви, — отрекомендовал его Борис Глебович, — зовут его отец Павсикакий, прошу любить и жаловать.

— Вот и дождались! — перебивая возникший шум, воскликнул Мокий Аксенович. — Мы уж вас каждый день ждали, все глаза проглядели.

— С чего ж это вы меня ждали? — удивленно двинул бровями отец Павсикакий. — Да я, собственно, и не за морем живу. Коли был нужен, так давно бы нашли.

— Это Наум, — шепнул на ухо священнику Борис Глебович, — это он постоянно вас припоминал.

— Наум? — отец Павсикакий обвел взглядом присутствующих. — Где же ты, дорогуша мой?

Наум тут же выскользнул откуда-то из задних рядов, низко поклонился и сложил перед священником руки ковшичком.

— Здравствуй, роднушечка! — отец Павсикакий сгреб его в объятья. — С неделю не был у меня! Я уж соскучился. Вы уж простите, люди добрые, — отец Павсикакий виновато склонил голову, — я прежде хотел бы с Наумушкой побеседовать, с человеком Божиим. Знаете такого человека? Наумушка, ты поди пока на улочку, подожди меня там, мой дорогуша. — Наум послушно склонил голову и вышел, а отец Павсикакий озорно взмахнул седыми мохнатыми бровями: — Вот ведь повезло вам! Он-то, Наумушка, почитай, на каждом приходе желанный гость, его повсюду любят и привечать готовы. Уж как вам повезло, что вы его себе улучили! Долго ли упрашивали? Его вон даже архиерей к себе жить приглашал. Так ведь отказался! А тут вдруг у вас осел. Признавайтесь — чем такого человека приманить сумели? Чтобы Божия человека к себе под бок получить — это как еще надо постараться, молиться сколько об этом! Счастливцы же вы, скажу вам!

Сенатовцы безтолково хлопали глазами.

— Да мы, собственно… — начал было Борис Глебович, но осекся.

— А чего это в нем особенного? — вскинулся Мокий Аксенович и вызывающе выдвинул вперед подбородок.

— Значит, не разглядели, — протяжно вздохнул отец Павсикакий и погрустнел. — Столько бок о бок прожили со светильником Божиим — и света не улучили… Раз так, как я же вам объясню?

— Да нет же… — Борис Глебович в поисках нужного слова страдальчески искривил лицо, — он и вправду замечательный, душа у него большая и добрая, он всех любит. Всех!

— А вот это верно! — в глазах отца Павсикакия опять вспыхнули веселые искорки. — И впрямь благодатный свет невозможно не заметить. Ладно, я отлучусь ненадолго к Наумушке, а потом вернусь для разговора.

Лишь только он вышел, на Мокия Аксеновича грозно надвинулся Савелий Софроньевич. Многие из сенатовцев его поддержали. Выходило, что, кроме скептика-стоматолога, все про Наумушку давно догадались и лишь из скромности помалкивали. «Ну да, — усмехнулся про себя Борис Глебович, — как бы не так! Вам-то, небось, про Ангелов он не рассказывал? Только мне доверил. Вот и вывод!» Антон Свиридович между тем поведал, как с месяц примерно назад главный деревенский алкоголик Васька, по прозвищу Пузо, в одночасье бросил пить. А дело вышло так. Клавка, жена Васькина, подошла после службы в храме к Науму — слышала что-то про него: мол, непростой человек — и в ноги ему: помогай, говорит, сил никаких нет, муж до чертиков в голове допился, того и гляди — беды натворит! Наум с пола ее поднял, по плечу ласково погладил и достал из кармана небольшую пачку чая: «Пойдем, — говорит, — к батюшке». Подошли. Наум просит отца Павсикакия чаек этот водой святой окропить и молитовку над ним прочитать. Потом говорит: благослови, мол, батюшка, рабу Божию этим чайком своего мужа поить для исцеления от недуга пьянства. Тот благословил и наказал Пресвятой Богородице молиться пред Ее образом «Неупиваемая Чаша» и еще к мученику Вонифатию молитвенно обращаться. А Наумушка при этом крестился и поклоны бил. Когда от батюшки отошли, он Клавке и шепнул на ухо: мол, делай все, как сказано, — и будет тебе по вере твоей. А Клавка до того истомилась душой, что все до наималейшей буковки исполнила: и молилась, как велено было, и чаек мужа своего пить заставляла. Прошла неделя. Как-то утром встает она спозаранку и видит такую картину: Васька Пузо мечется вокруг стола, на котором аккурат стакан самогона выставлен, ходит хороводом, тянется к зелью рукой, а взять не может. Лишь тронет — сразу руку прочь, как от печи раскаленной, дергает. Он уж и воет по-собачьи, и скулит, а дела своего пагубного никак справить не может. Наконец сообразил стакан полотенцем обернуть, ухватил с жадностью звериной и в глотку себе ливанул. И что тут началось! Вдруг разом как взвоет белугой! И как хлынет из него дрянь этакая: и из глотки, и из ноздрей, и из ушей даже. С полведра из него выхлестнулось, а выпил-то всего полстакана: вот такая незадача! Он с перепугу в угол под лавку забился и ну там сидеть. Клавка, жена его, встала, как ни в чем не бывало, пол утерла, а мужу — ни словечка: будто и не видела ничего. Между прочим, на стол стакан самогона выставила из своих тайных запасов. Смотрит: что будет? Час, другой, третий проходит… Вылезает Васька из-под лавки. Стакан увидел, шагнул на полшага — и тут же отшатнуло его, словно пламенем ему в лицо пахнуло. Кричит: убери, мол, эту гадость, чтоб глаз мой ни в жисть ее не видел! Клавка едва чувств не лишилась… Как воскресенье, побежала в храм и на все, что были, деньги свечей к иконам выставила. А к Науму, лишь издали его увидела, на коленках поползла. Тот сконфузился — и бегом из храма. А Васька теперь на дух зелья не выносит...

— Занимательная сказочка, — язвительно хмыкнул Мокий Аксенович. — Месяц человек не попил? А завтра так загудит, что земля вокруг затрясется! Месяц — никакой не срок!

— Типун тебе на язык! — перекрестилась бабка Агафья. — Радовался бы, нехристь, а то все тебе злорадство.

— Опять ты, гнида, за свое? — вскипел Савелий Софроньевич. — Говорят тебе: бросил — значит, бросил! Эх, зубы бы твои стоеросовые подправить!

— Я те сам подправлю! — выпятил тощую грудь Мокий Аксенович, но на него загудели со всех сторон, и, беззвучно выругавшись, он сел на место.

— Ладно, потише, коллеги! — призвал всех к порядку Анисим Иванович. — С Наумом у нас вышла, прямо сказать, промашка. Получается — все равно, что с рыбкой золотой рядом жили и ни разу ни о чем не попросили! Но, полагаю, дело поправимое. Куда он теперь от нас денется? Лучше поздно, чем никогда…

Тут Бориса Глебовича посетило некое неприятное предчувствие — будто холодом дохнуло под сердцем, отчего оно сразу озябло, замерло и выплеснуло из себя боль во всю ширину груди. А вдруг денется? Вдруг что-то случится? Вдруг уже поздно? Он собрался с силами и стряхнул с себя зябкую дрожь: пустое… ничего не случится…