Ангел Варенька
Шрифт:
Вот и училище. Васьковы со своей командой оставляют пальто на вешалке, а перчатки и варежки берут с собой — руки должны быть теплыми. За полчаса до начала концерта Алексей Алексеевич разрешает каждому сыграть по нескольку тактов. Ровно, в замедленном темпе, — просто попробовать скрипку. Вдохновение — беречь для эстрады. Ученики беспрекословно подчиняются, даже Веревкин. Наверняка он лучше Алексея Алексеевича правит надувной лодкой и ориентируется в тайге, но здесь Алексей Алексеевич — его вожатый. Надежный и опытный. И только когда объявляют начало, он слегка выдает себя тем, что прислоняется к стене и на секунду закрывает глаза. У него — свои молитвы.
Первой выступает Люба. Она выходит на сцену гимнастическим шагом, пытаясь уверить себя, что ни чуточки не растеряется, не смутится и не покраснеет, но стоит ей посмотреть в зал, и краска стыда заливает ей щеки: неужели она заиграет одна перед всеми?! Люба воспитывалась в детдоме, поэтому одиночество для нее странно и невыносимо, оно словно напоминает о чем-то давнем, что не хочет хранить память. Поэтому Люба спешит начать, чтобы защититься ото всех музыкой, и даже опережает Верочку, своего концертмейстера. Они вступают не в такт, но затем Люба берет себя в руки и играет без ошибок. С музыкой она не одна, и ей не страшно. Совсем не страшно. Ни капельки.
Любе долго аплодируют, и Алексей Алексеевич счастлив. Счастлив почти как люди, слышавшие великих скрипачей, и для него сейчас нет различий, Паганини, Моцарт или Люба Гражданкина. Он не судья, а восторженный слушатель. Следующим выходит Сережа Мухин и, в отличие от Любы, медлит и не начинает. Сережа — единственный и обожаемый сын своих родителей, которых он тоже любит и музыкой занимается ради них. Ему и сейчас кажется, что мать и отец (папочка и мамочка) сидят в зале, и он конечно же их не подведет, сыграет первую часть сонаты Бетховена, но самому ему интересно то, что вне музыки: поднятая крышка рояля, в которой отражаются струны, ряды стульев, занавески на окнах и даже доски пола у него под ногами. Все это он с любопытством оглядывает, как бы вознаграждая себя за будущий подвиг во имя сыновнего долга. Верочка слегка торопит его и берет аккорды. Сережа тотчас же поднимает к подбородку скрипку. Начали!..
Алексей Алексеевич мысленно следит: главная партия, побочная партия, экспозиция, разработка. Все очень хорошо, вот только не хватает легкости в арпеджио… Но об этом — после концерта, а сейчас он не судья, ему все нравится, он счастлив вместе с ними. Они должны чувствовать это, — тогда они смогут. Вслед за Мухиным выступают еще трое учеников, и наконец на сцену выходит Веревкин. Он, как обычно, завершает программу: за него Алексей Алексеевич всегда уверен. И действительно, Веревкин не спешит и не медлит, сосредоточенно кланяется залу и быстро вскидывает руку с грифом скрипки. Верочка играет вступление к концерту Венявского, и, слушая любимого ученика, Алексей Алексеевич в который раз забывает, кто ученик, а кто учитель…
Миша Веревкин поступил к нему в класс одним из последних, и едва Алексей Алексеевич начал с ним заниматься, он чуть было не разочаровался в себе как в педагоге: не потому что ему не удавалось научить, а именно потому что удавалось, слишком легко удавалось. Миша словно бы вовсе и не нуждался в педагоге и уж тем более во всех этих хитрых педагогических приемах, рассчитанных на одаренных детей. Миша всерьез обижался, если его называли тухлой свиньей или зеленой каракатицей, и си-бемоль был для него просто си-бемолем, а никаким не цыпленком и не драконом. Он отказывался опуститься до этих игр, и, чтобы общаться с ним на равных, Алексею Алексеевичу приходилось подняться на уровень его серьезности, а это было гораздо труднее, потому что детская серьезность Веревкина исключала малейшую неискренность и неестественность поведения, и Алексей Алексеевич постоянно спрашивал себя, а действительно ли он серьезен с учеником или играет в серьезность так же, как во все остальные игры.
Иногда ему казалось, что Веревкин попал в его класс по ошибке: он вовсе не был вундеркиндом, а был взрослым артистом, который, не дожидаясь, пока ему дадут, сам взял откуда-то — похитил — необходимое умение. Алексей Алексеевич своими занятиями лишь незаконно покрывал эту кражу, даже не подозревая, что, быть может, самое драгоценное-то похищено у него самого. Алексей Алексеевич хорошо знал, что в искусстве нет ничего драгоценнее таланта. Этот талант в нем с детских лет искали педагоги, старушка мама и дедушка-концертмейстер, мечтавшие сделать из своего чада великого скрипача. Они тщательно и неутомимо просеивали тонны песка в надежде отыскать крупинку золота, но таланта так и не обнаружили. Алексей Алексеевич отказывался поверить в то, что у него нет таланта, и долгое время искал его сам, пробуя себя и в Моцарте, и в Бетховене, и в Чайковском, но в конце концов бросил эти попытки, смирился и приготовился жить без таланта. И лишь обучая Веревкина, он впервые открыл в себе талант.
Вернее, открыл не он сам, а Веревкин, но талант — вне всяких сомнений — принадлежал ему, был его собственностью, хотя только Веревкин знал к нему доступ. Алексея Алексеевича удивляло, что из всех его объяснений он выбирал самые верные и точные и как бы незаметно обучал своего педагога тому, как он должен его учить. Алексей Алексеевич не сопротивлялся, а, наоборот, словно бы ждал подсказки от ученика — подсказки тайной и незаметной, похожей на бормотанье оракула. И тогда талант Алексея Алексеевича подобно душе переселялся в Веревкина — заставлял двигаться его пальцы и петь его смычок. В игре строптивого ученика Алексей Алексеевич безошибочно узнавал свой талант, почему-то упрямо отказывавшийся служить хозяину и подчинявшийся лишь этому девятилетнему мальчику. Конечно, Алексей Алексеевич радовался за Веревкина и искренне им гордился, но в то же время ему хотелось самому воспользоваться своим талантом, а из этого — как он ни старался — ничего не получалось. Он был талантлив только в учениках, к которым испытывал и затаенную любовь, и странную мучительную ревность.
После шумных аплодисментов, вызванных выступлением Веревкина, артистическая заполняется народом, — Алексея Алексеевича дружно поздравляют, говорят, что это необыкновенно, что его дети творят чудеса и особенно неподражаем, конечно, Веревкин, сыгравший концерт Венявского как самый настоящий артист, серьезно и зрело, с пониманием музыки. Очень часто одаренных детей просто натаскивают, но Алексей Алексеевич — в этом его главная заслуга — развивает их внутренний мир, фантазию и образное мышление. Ведь и Люба Гражданкина, и Сережа Мухин, и остальные ребята играли с вдохновением: таково мнение педагогов, сидевших в зале, а среди них немало опытных методистов. Интересно, а доволен ли сам Алексей Алексеевич? Или — судя по лицу — не слишком?
Да, он недоволен, отвечает Алексей Алексеевич на странной, срывающейся, почти отчаянной ноте. У Мухина в арпеджио недоставало легкости, Люба Гражданкина вступила не в такт, и у остальных было много промахов. Веревкин? Он просто не понимает, почему так хвалят Веревкина, он вообще не понимает, что здесь происходит. Его воспитанники не привыкли, что их хвалят в глаза. Алексей Алексеевич против неумеренных похвал. Если нужно, он сам похвалит. Ревнует? Да, возможно, но у него есть на это право, а сейчас извините, его дети устали и им пора возвращаться в гостиницу.
В гостинице Алексей Алексеевич устраивает нагоняй своим подопечным, как будто они виноваты в тех неумеренных похвалах, которые расточались в их адрес. Он убеждает, что в искусстве главное не слава, а самоотдача, что художник — сам свой высший судья, что он должен относиться к себе гораздо строже, чем все окружающие, и не прощать ни малейших промахов. А промахи сегодня были у каждого, — и Алексей Алексеевич подробно разбирает игру учеников, не делая никаких скидок и не щадя ничьих самолюбий. Ученики слушают и соглашаются: да, были промахи. Соглашаются и ждут — ободряющей улыбки, дружеского кивка, шутливого обзывания от своего учителя. Слишком уж он серьезен. Слишком строг. Даже Веревкину это кажется необычным, и он готов предпочесть нравоучениям Алексея Алексеевича ссылку на необитаемый остров или бомбардировку дырявыми башмаками.
Алексей Алексеевич чувствует это и сдается. После всех нравоучений он обводит взглядом поникшие головы своих питомцев, хитровато прищуривается и говорит:
— Молодцы, драные мочалки. Благодарю за службу. Все свободны.
И, не дав им опомниться, отправляет спать.
IV
В Москве теплеет, и кристаллики изморози, недавно выслаивавшиеся в воздухе серебрящейся матовой дорожкой, превращаются в дождевые капли, повсюду тает, повсюду оттепель, и под ногами крошатся сорвавшиеся с крыш сосульки. Концерты экспериментального класса продолжаются. Алексей Алексеевич с питомцами кочуют по Москве, словно бродячая труппа, играют в училищах и музыкальных школах, и о них говорят как о сенсации, и эти слухи разлетаются по всему городу. У Алексея Алексеевича даже берут интервью для газеты, и волоокая античная Гера в вылинявших джинсах, в хрустящей кожаной куртке, с журналистским блокнотиком расспрашивает, как он работает с учениками и развивает в них образное мышление и знакомы ли ему труды Сухомлинского. Алексей Алексеевич обстоятельно отвечает на вопросы, и вскоре в одной из газет должна появиться статья о новой школе музыкальной педагогики, о молодых энтузиастах, чьи начинания поддерживает управление культуры.