Чтение онлайн

Бывший муж работал в совхозном хозяйстве, и Катя изучающе вглядывалась в него: небритый, одет по-загородному, в больших сапогах, сразу вызвавший у Кати тоскливую мысль, что после его ухода придется браться за тряпку. Только эти две точки и ощущала в мозгу: уйдет… браться за тряпку… уйдет… браться… В промежутке же не было ничего, и Катя в смятении спрашивала себя: неужели ей не жалко, неужели нет сосущей тревоги, воспоминаний, грешного желания, чтобы он жил здесь, с нею, спал в ее постели! Все это было в ней, но как бы — за загородочкой. Катя умела не поддаться чувствам, слишком близким к жизни и далеким от счастья.

Федор выложил испачканные в земле ранние огурцы: «Парниковые…» Катя, вздохнув, приняла гостинец и пригласила мужа в комнату. Федор сел на краешек дивана, а она, ничего не сказав, ушла греть чай. Пока ее не было, он успел оглядеть обстановку, но специально задержал удивленный и полный восхищения взгляд на вещах, чтобы начать разговор именно с этого.

— Хорошо у тебя. Может быть, нам снова… как бы это… сойтись, что ли?

Она даже вздрогнула — звякнула чашка на блюдечке.

— Не хочу.

— Катя, я ж по-хорошему. И там у меня все кончено. Как отрезано, Катя!

Он ждал, что она скажет. Она молчала и почему-то смотрела на его сапоги. «Уйдет… браться за тряпку».

— Вот и у меня тоже. Как отрезано. Уж ты прости.

Когда за мужем закрылась дверь, Катя надолго замерла в оцепенении, и кто-то возле нее, насмешливый и жестокий, попугаем твердил: «Прогнала, прогнала…» Катя стала убирать сервизные чашки и, взяв в руки ту, из которой пил Федор, на минуту задумалась. Ей померещилось, что чашка — это куколка, моделька его самого, и в уменьшенном виде он вызвал в ней прилив тех самых чувств, которые она сдерживала, когда он был здесь, большой и настоящий, в телогрейке и сапогах. Сейчас же она смотрела на чашку с острой жалостью, с нежностью, даже с любовью и, подержав ее, успокоенно поставила в шкаф.

XII

Глеб Савич ужасался при мысли, кем бы он был, не случись ему стать актером. За долгие годы в театре он твердо усвоил, что искусство держится на чем угодно, только не на добродетели. Сколько пороков он развил в себе благодаря пристрастию к сцене! Играя роль, Глеб Савич получал легкую возможность не выкорчевывать из себя недостатки с болью, словно испорченный зуб, а, подыскав им должную оправу, пригоршнями бросать в публику. И публика рада, публика аплодирует…

Говорят, что актеры живут жизнями своих героев и поэтому успевают пережить и перечувствовать больше обычных людей. Глеб Савич считал это заблуждением. Перевоплощаясь в другого человека, усваивая его гримасы, интонации, жесты, актер себя чудовищно обкрадывает. То, за чем он гонится, — мираж, сам же он похож на несчастного, привившего себе бациллу тяжелой болезни, чтобы испытать ее свойства. Поэтому Глеб Савич не переносил восторженных разговоров людей, завидующих жизни актеров. Порой он подумывал даже, а не бросить ли театр, но без театра не мог бы существовать, хотя и признавался в этом безо всякой гордости. Лишенный сцены, Глеб Савич превратился бы в жалкий паноптикум собственных недостатков, в капризного брюзгу, с которым и час пробыть трудно. Он встречался с актерами, в старости бросившими сцену, и это были самые тяжелые старики.

Глеб Савич признавал, что надо обращаться к зрителю с вопросами, которые ставит сама жизнь, но вот к жизни-то у Глеба Савича было сложное, не выясненное до конца отношение. Его преследовала мысль, что если жизнь понимать напрямик, такой, какая она есть, то никакого искусства не понадобится, оно будет выглядеть смешным и жалким. Искусство произошло из слабости человеческой, из недопонимания жизни, которое тоже требует для себя каких-то форм, не четких и ясных, как формы истины, а слегка затуманенных и смутных.

Эти-то формы и были любимы Глебом Савичем. Он часто повторял, что сам не понимает, как он играет, как складывается в воображении образ и какую идею несет та или иная роль. Ему не хотелось быть похожим на сороконожку, которая не смогла сдвинуться с места, задумавшись над тем, что делает ее десятая нога в то время, когда двадцатая отрывается от земли. Поэтому он следовал правилу: артист не должен ограничиваться искусством на сцене, он и в жизни должен окружать себя искусством, освобождающим от обычных — доступных для сороконожек — мерок добра и зла.

После репетиции он забежал в буфет и попросил кофе.

— Катенька, чашечку двойного.

Глеба Савича поразили красные пятна на лице буфетчицы и затертые платком глаза.

— Что у вас, горе? — спросил он со страдальческой гримасой.

— Нет, нет… ничего.

Катя старательно оправилась.

— А то я думал… может быть, вам помочь?

Катя собралась с духом и еще раз сказала «нет».

— Просто у меня мама… в больнице…

Она недоговорила, но Глеб Савич убедил себя, что понял ее.

— Ах, ваша мама в больнице… Ну, поправится…

— Она умерла, — виновато сказала Катя.

Лицо Глеба Савича на мгновение застыло.

— Бедная… — он большой рукой накрыл Катину руку.

Глеб Савич уже предвидел, что дурное впечатление от этого разговора, связанного с болезнями и смертью, будет долго преследовать его, и, не притронувшись к кофе, вышел из буфета тяжелым шагом.

XIII

Света редко кому жаловалась на свои невзгоды, но этим ей не удавалось их скрыть, и невзгоды становились еще заметнее. Чем упорнее она молчала, тем настойчивее ее жалели. «Ты, Светка, какая-то святая», — говорили подруги. Света не спорила, не разубеждала их, хотя вовсе не чувствовала себя лишенной «того плохого, что толкает других на ссоры, на яростное доказывание собственной правоты, на крики и брань. Часто даже какой-нибудь сквернослов и буян представлялся Свете ангелом по сравнению с ней, потому что чернота, выплескиваемая им наружу, желчью разливалась у нее в душе. Запас ее душевных сил уходил не на то, чтобы победить в себе дурное, а на то, чтобы его скрыть. Все неблагополучное в жизни она просто убирала с глаз, будто ненужную вещь, которую жалко выбросить. Света была не святой, а уживчивой…

…Жизненный опыт Вальки заключался в умении что-то быстро вспомнить, и чем быстрее срабатывала память, тем опытнее и увереннее она себя чувствовала. Сейчас же память словно нарочно ей отказывала, и Валька растерялась, не в силах вспомнить ни одного примера, подсказывающего выход из нелепой ситуации. Когда она, накинув халатик, открыла дверь, на пороге стояла та женщина.

— А я к вам. Поговорить… — сказала она, и Валька угодливо кивнула. — Вы, кажется, Валя? — спросила женщина, нарочно придавая оттенок неуверенности тому, что было ей точно известно.

— Ага… то есть да.

— Ну вот, а я Света, — облегченно произнесла гостья.

— Очень приятно…

— Что ж тут приятного! Вы ведь догадываетесь, зачем я здесь. Я жена Жорика, Георгия Анатольевича…

— Ага, — подобострастно кивнула Валька.

— …И хочу вас просить не преследовать моего мужа.

Валька снова агакнула. Глаза Светы удивленно округлились.

— Это я от нервозности, — объяснила Валька. — Простите.

Света сморщила лоб, отыскивая потерянную нить разговора.