Чтение онлайн

"Мило, Рафаэль, великолепно, ты более великий поэт чем обычно -- ты теперь в самом деле пошел -- здорово -- не останавливайся -- помни что нужно писать без остановки, не думая, просто иди, я хочу услышать что на донышке твоего ума."

"А это как раз то что я делаю, видишь?
– - просекаешь? понимаешь?" То как он произносит "понимаешь", типа "машш", типа Фрэнка Синатры, типа чего-то нью-йоркского, типа чего-то нового в мире, настоящий городской Поэт с-самого-низу наконец-то, как Кристофер Смарт и Блейк, как Том О'Бедлам, песнь улиц и кошаков в переулках, великий великий Рафаэль Урсо который так рассвирепил меня в 1953 когда сделал это с моей девушкой -- но чья то была вина? моя настолько же насколько и их -- это все записано в Подземных -

"Здорово здорово Рафаэль завтра увидимся -- Давай поспим и помолчим -Давай врубимся в молчание, молчание это конец, у меня оно было все лето, я тебя научу."

"Здорово, здорово, я врубаюсь что ты подрубаешься по молчанию," доносится его печальный воодушевленный голос по ничтожной телефонной машине, "мне грустно думать что ты врубаешься в молчание, но я буду его рубить, поверь, буду" -

Я иду к себе е номер спать.

И гляньте-ка! Там сидит старый ночной портье, старый француз, не знаю как ето зовут, когда Мэл мой кореш раньше жил в Белле (и мы подымали большие тосты портвейна за Омара Хайяма и хорошеньких девчонок с короткими стрижками в его гололампочном номере) этот старик бывало все время сердился и неразборчиво орал на нас, раздосадованный -- Теперь, два года спустя, он совершенно изменился и вместе с этим его спина сгорбилась до конца, ему 75 и идет он совершенно скрюченным бормоча по вестибюлю чтобы отпереть тебе мимолетный номер, он совершенно помилел, смерть оглаживает ему веки, он видел свет, он больше не зол и не раздосадован -- Он славно улыбается даже когда я вхожу а он (час ночи) стоит весь перекосившись на стуле пытаясь починить конторские часы в клетке -- Болезненно спускается и провожает меня в мою комнату -

"Vous etes francais, monsieur?" cпрашиваю я. "Je suis francais moi-meme." (6)

В его новой славности к тому же новая Будда-незаполненность, он даже не отвечает, он лишь отпирает мне дверь и печально улыбается, весьма согбенный, и говорит "Спокойной ночи, сэр -- все в порядке, сэр" -- Я изумлен -- Прибабахи все 73 года а теперь выждал самый подходящий момент когда осталось всего несколько росинок сладких лет и его похоронят всего скрюченного в гробу (уж и не знаю как) и я принесу ему цветов -- Буду приносить ему цветы и миллион лет спустя -

У меня в номере невидимые вечные золотые цветы опадают мне на голову пока я сплю, они падают повсюду, это розы Св.Терезы льются и слетают везде на головы мира -- Даже на шаркунов и сорванцов, даже на оскалившихся алкашей в переулках, даже на блеющих мышей что по-прежнему у меня не чердаке в тысяче миль отсюда и в шести тысячах футов кверху на Опустошении, даже на ничтожнейших льются дождем ее розы, беспрестанно -- Мы все знаем это во сне.

78

Я сплю без просыпу добрых десять часов и просыпаюсь освеженный розами -Но уже опоздал на свою стрелку с Коди Рафаэлем и Чаком Берманом -- Подскакиваю и натягиваю клетчатую спортивную х/б рубашку с короткими рукавами, сверху полотняный пиджак, твидовые штаны, и спешу наружу на яркий суматошный портовый ветер утра понедельника -- Что за город белого и голубого!
– - Что за воздух!
– - Тянут звон огромные церковные колокола, чуть слышно позвякивают флейточки с чайнатаунских рынков, невероятный кусочек Старой Италии на Бродвее где старики-вопсы одетые во все темное собираются с кручеными черными маленькими сигариллочками и хлебают черный кофе -- Это их темные тени на белом тротуаре в чистом звенящем колоколами воздухе, сквозь который видно как белые суда входят в Золотые Ворота далеко внизу под выгравированными молочными крышами Рембо -

Это все ветер, чистота, большие магазины вроде Буон Густо со всякими висячими колбасами и провелонами и выбором вин и ящиками овощей -- и дивные старосветские кондитерские -- затем вид на путаницу деревянных домиков дитёвопящего полуденносонного Телеграфного Холма -

Я рассекаю в своих новых райски мягких синих парусиновых ботинках ("Фу, такие педики носят!" замечает Рафаэль на следующий день) и глядь! по другой стороне улицы спускается бородатый Ирвин Гарден -- Ух ты!
– - Я ору свищу и машу, он меня видит и всплескивает руками округлив глаза и бежит ко мне поперек потока машин своей особенной газоцкой трусцой, шлепая ногами -- но лицо его неимоверно и серьезно в окружении огромной торжественной авраамовой бороды а глаза тверды в своем свечном блеске вечно влюбленных глазниц, а его чувственный пухлый рот виднеется сквозь бороду как надутые губки старых пророков готовых что-то изречь -- Давным-давно я просек его как такого еврейского пророка завывающего у последней стены, теперь это уже стало официальным, в Нью-Йорк Таймс о нем только что поместили большую статью упомянув и об этом -- Автор "Воя", большой дикой написанной свободным стихом поэмы про всех нас начинающейся со строк: -

"Я видел лучшие умы моего поколения уничтоженные безумьем" -- и т.д.

Но я так и не знаю что он имеет в виду под безумным, ну как бы, у него было как-то ночью в гарлемской квартирке в 1948 году видение "гигантской машины опускающейся с небес", большой голубки ковчега из его воображения, и он продолжает повторять "Но ты осознаешь то состояние ума в котором я был -- у тебя когда-нибудь на самом деле было настоящее видение?"

"Конечно, в каком смысла?"

Я никогда не понимаю к чему он клонит и иногда подозреваю что он переродившийся Иисус из Назарета, иногда я свирепею и думаю что он всего лишь бедный бес Достоевского в обносках, что хихикает в комнате -- Ранний идеализированный герой моих дней, который возник на сцене моей жизни в 17 -- Я помню странность твердости тона его голоса еще тогда -- Он говорит низко, отчетливо, возбужденно -- но выглядит слегка затраханным всем этим сан-францисским возбуждением которое если уж на то пошло вымотает меня в 24 часа -- "Угадай кто сейчас в городе?"

"Я знаю, Рафаэль -- Я как раз иду туда чтобы встретиться с ним и с Коди."

"С Коди?
– - где?"

"На хате у Чака Бермана -- там все -- Я опоздал -- пошли скорей."

Мы болтаем о миллионе легко забываемых маленьких штучек пока несемся, чуть ли не бежим по тротуару -- Джек Опустошения лодыжка в лодыжду шагает со своим бородатым соотечественником -- мои розы ждут -- "Мы с Саймоном едем в Европу!" объявляет он. "Чего б тебе с нами не поехать? Мать оставила мне тысячу долларов. Еще тысячу я накопил! Мы все поедем поглядеть Странный Старый Свет!"

"Я не против" -- "У меня тоже есть несколько баксов -- С таким же успехом -- Пора вроде, а старина?"

Ибо Ирвин и я обсуждали и грезили Европой, и разумеется читали все, вплоть до "плача на старых камнях Европы" Достоевского и канав-напитанных-символами ранних возбуждений Рембо когда вместе писали стихи и жрали картофельный суп (1944) в Студгородке Колумбии, вплоть до Жене и героев-апашей -- вплоть до печальных мечтаний самого Ирвина о призрачных визитах в Европу всю промокшую от застарелой мороси и скорби, и стоя на Эйфелевой Башне чувствуя себя глупо и упадочно -- приобняв друг друга за плечи мы спешим на горку прямо к двери Чака Бермана, стучимся и входим -- Там на кушетке Ричард де Чили, как и предсказывалось, оборачивается одарить нас слабой ухмылкой -- Еще пара кошаков с Чаком в кухне, один чокнутый индеец с черными волосами которому нужна мелочь сгонять за пузырем, французский канадец как и я, мы поговорили с ним вчера вечером в Погребке и он крикнул мне "Пока браток!" -- На сей раз это "Доброе утро браток!" и мы все там тусуемся, пока нет никакого Рафаэля, Ирвин предлагает нам спуститься в хеповую кофейню и повстречаться со всеми там -

"Все они всё равно туда придут"

Но там никого нет поэтому мы направляемся в книжную лавку и бац! вверх по Гранту шагает Рафаэль своей размашистой походкой Джона Гарфилда и болтает руками, говорит что-то и вопит подходя к нам, весь разрываясь от стихов, мы все орем одновременно -- Топчемся на месте втыкаясь друг в друга, через дороги, вниз по улицам, ища где бы попить кофе -

Заходим в кофейную точку (на Бродвее) и усаживаемся в кабинку и вот наружу вылезают все стихи и книги и бах! тут подходит рыжая девчонка а у нее за спиной Коди -

"Джексон маальчик мооой" говорит Коди как обычно изображая старых железнодорожных проводников У.К.Филдза -

"Коди! Эгей! Садись! Ух ты! Все происходит!"

Ибо оно подходит, оно всегда подходит великими вибрирующими временами.

79

Но это всего лишь простое утро на свете, и официантка приносит простой кофе, и все наши возбуждения просты и закончатся.

"Кто девчонка?"

"Это безумная барышня из Сиэттла которая слышала как мы читали там стихи прошлой зимой и приехала на своем МГ вместе с еще одной девчонкой, хотят оттопыриться," сообщает мне Ирвин. Он знает все.

Та говорит "Откуда этот Дулуоз берет всю свою витальность?"

Витальность, фигальность, к полуночным ревущим пивам я уже буду готов еще на год -

"Я потерял все свои стихи во Флориде!" визжит Рафаэль. "На автобусной станции Грейхаунда в Майами Флорида! Эти новые стихи единственное что у меня есть! А другие свои стихи я потерял в Нью-Норке! Ты там был Джек! Что этот редактор натворил с моими стихами? А все свои ранние стихи я потерял во Флориде! Представьте только! На хер всё!" Так он разговаривает. "Много лет после этого я ходил от одной конторы Грейхаунда к другой беседуя со всевозможными президентами умоляя их найти мои стихи! Я даже плакал! Ты слышишь Коди? Я плакал! Но их это не тронуло! На самом деле они стали говорить что я их достал а все потому что я бывало приходил в эту контору на 50-й Улице чуть ли не каждый день и просил о своих стихах! Это правда!" -- и пока кто-то другой что-то говорит он это тоже слышит и встревает: "Я б никогда не вызвал полицию если б лошадь не упала и не покалечилась или что-нибудь вроде! На хер всё!" Он грохает по столу -