Чтение онлайн

— Мы готовы слушать тебя дальше, любезный Цезарь.

— Если так, тогда ты должен знать, любезный Лобсанг, что, применив нейрозамедлитель в контратаке защитников города-притона, Гильгамеш одержал беспримерную победу. Шестнадцать боевых каравелл возле Второй Луны и шестьдесят два десантных модуля господ теократов были раскурочены, опустошены и выведены из строя за двадцать секунд реального времени…

Самовозвеличенный, кажется, начинал понимать, с чем к нему пожаловал Шантеклер.

— Если это правда, Цезарь… — начал Пуритрам, запинаясь. — Что скажет Преосвященный Калидаггар?

Тот, кого Пуритрам назвал Преосвященным Калидаггаром, монах-жрец ритуала посвящения, впервые за время всего разговора одарил Шантеклера и его свиту прямым взглядом, от которого у всех пятерых кольнуло в межбровье.

— Следует быть осторожным, монсеньор, — шепнул Голиаф. — У этого меченого какие-то сверхспособности…

— Может, он ходячий детектор лжи, — предположил Приам Пересвет.

— А кто здесь лжет?! — с напускным негодованием спросил Муркок.

— Жаль, что у нас шпаги отобрали, — тихо вздохнул Альберт Карузо.

— Пусть попробует не вернуть, — процедил Голиаф.

— Будет гораздо хуже, если нас отсюда не выпустят, — заметил Приам.

Калидаггар, молча, стал спускаться по тронной пирамиде. Его длинная лиловая тога отличалась-таки своими свойствами от одеяний других теократов: она начала светиться, создавая эффект некой ауры. Это могло производить впечатление, однако не на Шантеклера, хотя монсеньор и отступил назад под защиту своей неразлучной четверки.

— Правда такова, какой ее хотят видеть люди, — изрек Калидаггар, остановившись. — Истина — совсем другое. Ее изрекает нам Господь. Этот мир не спасут ученые, ибо гордыня их слишком велика. Этот мир будет очищен нами и приготовлен к новому творению. Этот мир всего лишь глина в руках Творца. Да будет тебе известно, что Творец не лекарь, но своих лекарей он назначает сам, через откровения и глубину их молитвы. Я смотрю в твои глаза, Цезарь Шантеклер… Ты светский человек, который сам не может постичь замысел Творца. Но ты внедрился в ход его истории и не знаешь, что с этим делать… Скажи нам ясно: ты привез нам этот препарат? Ты перехватил его образец, не так ли? Ты хочешь заключить сделку с Творцом? Мы его слуги, и мы истинные лекари, и мы одни можем знать, как применить лекарство, и мы одни можем дать тебе моральное освобождение. Отвечай, Цезарь Шантеклер!

— Совершенно так, Преосвященный Калидаггар! — ответил Шантеклер твердым уверенным голосом. — Я привез вам этот препарат. Вначале я сомневался, но теперь, после ваших слов, Преосвященный, я уверен, что поступил правильно, и я буду надеяться, что Господь зачтет мне этот выбор воли.

— Господь зачтет, — Калидаггар закрыл глаза и поднял руки в жреческом обращении к небу. — Господь простит тебе даже то, что ты окружил себя учеными слепцами, которых переселил на свой летающий остров. Мы будем просить Творца помиловать твой остров, но, когда придет время, мы придем и на него, и ты будешь готов!

— Я буду готов, Преосвященный Калидаггар! — в голосе Шантеклера звучала самоотверженность.

Он справился со своей ролью. Он внушил доверие страшным татуированным жалящими улитками и облаченным в флюоресцентные тоги, светящимся от изменений влажности тела уродам.

Да будет так. Он, и его остров, и все другие острова жизни будут готовы. Но истина в том, по-видимому, что теократы — люди, а люди, которые придут в «нейроквантовое посвящение» с оружием, изменятся навсегда, даже в лиловых тогах, даже с кровоподтеками страдания на лицах…

— Я буду готов! — повторил Цезарь Шантеклер.

***

Двое абсолютно счастливых людей летели, а лучше сказать — плыли в пространстве «белого вакуума».

Их объятия, их радость от встречи, их упоение друг другом не прекращалось ни на минуту.

Они учились видеть мысли друг друга, ощущать одновременно все свои сплетения, переводы узоров-энергий, становящихся обьемными, вырастающими в какие-то небывалые растения, в нейроквантовых слепках, в сердцевинах которых они, двое, перемещались, словно танцевали, и с каждым движением облачали на себя легчайшие покровы. Их тела могли становиться громадными, как звезды, и, наплывая друг на друга, проникая друг в друга, изливать мегасферы своей плазмы в неутомимые, неиссякаемые недра друг друга…

Так они плыли, восторгаясь волнами страсти и бесконечной любви, которая, в сплаве их сознаний, сама принимала все мыслимые формы, ароматы, звучала аккордами бесконечности.

Они шутили, они называли друг друга «нейроквантовыми любовниками», «гомункулюсами белого вакуума». Они просто учились быть ангелами времени…

Они возвращались в обреченные миры Нектарной звезды, до ожидаемого коллапса которой оставалось еще пятнадцать месяцев.

Они ни о чем не жалели, радостно плывя на своем чудесном каботажном фрегате.

Терциния и Дарий.

Часть третья

В родовом замке князей Дерешей закончился день посещений — старинная традиция раз в месяц устраивать открытый прием для всех граждан Поющей Нимфы, пожелавших прийти, приехать или прилететь сюда, в Озерный край, для беседы и разрешения любых вопросов, спорных притязаний, получения новых княжеских вердиктов или отмены старых.

Династия Дерешей правила на планете уже девяносто лет и от своих предшественников отличалась умеренным либерализмом, верностью моральному принципу: «Устойчивость для всего стойкого».

Балансируя между всеми родовыми кланами, Дереши создали уникальную планету-государство — Союз Вотчин Поющей Нимфы. Правящая династия имела право обосновывать столицу на своей территории, заниматься устроительством всех государственных служб, утверждать политический курс, вести торговлю. Династия Дерешей была третьей, за время которой завершилась полная терраформация Поющей Нимфы.

Конечно, не знать историю этого мира, не знать все ключевые события прошлого нынешний советник правящего рода не мог — другое дело, какую цену он видел во всем этом старании, стремлении и величии… Теократ Мехди Гийяз Калиаббат такой цены не видел, более того, он ее мировоззренчески отрицал, отрицал вслед за Богом, чье отрицание было куда как более всеохватывающим, куда как более всесильным.

Ему, Калиаббату, требовались средства и исполнители этого слабого человеческого отрицания. Богу же… Мехди тешил себя надеждой, что Богу требовался он, по сути, также исполнитель. Но Бога Мехди не слышал никогда. Ни до своего посвящения, ни после. Задавать такой вопрос другим теократам, младшим или старшим по сану, Мехди не решался, боясь быть уличенным в неготовности до конца принадлежать и отдаваться сакральным замыслам.

Понятней было другое — служение Храму. Здесь все вроде бы не вызывало никаких сомнений. Храм говорил: «Укротите зло через укрощение зла циничных гордынею своей. Используйте для этого все средства, также и средства тех, против кого идете!» Ясная формула. Понятная идея. Что ж, значит, так перевели слова Бога те, кто его слышал в Храме. Надо ли спорить? Нет. Все просто. Но исполнять эту с виду простую формулу приходилось сложными комбинациями, а сложность, она, как известно, от ума. А ум от гордыни. Или наоборот?

Но чем больше сейчас советник-теократ продолжал крутить в голове эти ускользающие понятия, тем тяжелей, чугунней становилась его татуированная «кровоподтеками» голова.

Вот эти дураки-андроиды, изображающие князей Дерешей — трюк, вроде бы, бессмысленный, но получалось так, что необходимый. Так спокойнее для кланового союза. Даже теперь, когда их клановые надежды катятся под жернова Великого Приговора. Но посвящены в трюк только некоторые представители кланов Кромвелей, Гойя и Далилов, для всех остальных отец и сын Дереши — все те же живые фигуры привычного порядка. С одной поправкой. Дереши-андроиды «заключили» договор с теократами — Дереши-люди такого бы не допустили. Сложная комбинация? Достаточно сложная.