Чтение онлайн

– Неправда! – выкрикнула Ада. – Что у вас в голове? – Она повернулась к присяжным: – Я понимаю, как это выглядит с его слов. Но все было не так.

– Мисс Воан! – прорычал судья.

– Было совсем по-другому. Дайте мне сказать, – взмолилась Ада.

– Мисс Воан, это последнее предупреждение. – Судья знаком велел Харрис-Джонсу продолжать.

– Ада Воан дождалась, пока Стэнли Ловкин крепко уснет, затем включила газ и удалилась, предварительно законопатив щели в окнах и двери. Она сознательно желала его смерти.

Взгляд, брошенный мистером Харрис-Джонсом на судью, не оставлял сомнений: эти двое в одной команде, если не в сговоре.

– Утрата самоконтроля случается внезапно. Это мгновенный отклик. Когда провокация, в чем бы она ни заключалась, настолько сильна, что разум отказывает. Но провокацию нельзя усиливать от случая к случаю. Она не может длиться годами. Это не покупка одежды в рассрочку, не возведение стены кирпич за кирпичом. Это происходит, – Харрис-Джонс щелкнул пальцами, – вот так. В один момент.

Он сел и уставился через стол на мистера Уоллиса.

Мистер Уоллис заикался. Начал он вкривь и вкось, спотыкался о согласные, давился гласными и застревал на «с». Ада заметила, что у него дрожат руки. Уоллис закашлялся, заморгал, помолчал несколько секунд. А потом сказал:

– Позвольте начать сначала. – Выдохнул, и речь полилась свободно, размеренно, как будто молодой человек заново обрел голос, а история, что он намеревался рассказать, окончательно созрела в его голове.

У мистера Уоллиса язык подвешен, спору нет, думала Ада, и как он ловко орудует этими внушительными длинными словами. Ада затаила дыхание, скрестила пальцы за спиной «на счастье», исполнилась надеждой.

– Базука. – Уоллис сглотнул слюну. – Этот термин употребила Ада Воан, описывая свое состояние. Он словно спустил курок И все выстрелило огнем, как из базуки. – Уоллис прищурился, стараясь поймать взгляд каждого присяжного. – Он вел меня к этому. Провокация, затеянная Стэнли Ловкином, была такова, что любой здравый мужчина, – он посмотрел на Аду, – или же любая женщина утратили бы власть над собой. Иначе говоря, господа присяжные, окажись в положении Ады Воан, вы повели бы себя так же.

Он дышал ртом, ему не хватало воздуха.

– Тяжкое. Оскорбление. Действием, – раздельно произнес мистер Уоллис. – То, что любого здравого мужчину заставит выйти из себя. – По мистеру Уоллису выходило, что здравой женщины в природе не сыскать. – Мисс Воан не была свидетелем акта содомии, прелюбодеяния или насилия над близким родственником. При ней ни одного англичанина не лишили незаконно свободы. Местом действия была Флорал-стрит, – продолжил мистер Уоллис, – не Бирма. И даже не Италия.

Присяжный в дембельском костюме ухмыльнулся. Мистер Уоллис поправил на себе мантию, поднял голову повыше, слегка сгорбился, словно сутулость добавляла ему лет.

– Обычное понимание провокации здесь неприменимо. Тем более если учесть, что подсудимая не схватилась за топор, или за кухонный нож, или за сотейник с тяжелым дном и убила Стэнли Ловкина в приступе безумия.

Он помедлил, восстанавливая дыхание, и склонил голову в сторону Ады. Он тоже играет, сообразила она. Устраивает представление.

– Но она и не замышляла убийства заранее. – Мистер Уоллис распрямил плечи. – Это был не единичный акт, не одно короткое тяжкое оскорбление действием, что спровоцировало ее. – Он покачал головой, будто отец, переживающий за взбалмошную дочь. – Женщины мыслят иначе. Их разум выбирает иные пути.

Вместо того чтобы разубеждать присяжных, сообразила Ада, он вкладывает им в головы новые мысли.

– Боль, пусть и непреходящая, утихла в послевоенные годы. Но Стэнли Ловкин разворошил прошлое, и эта боль вспыхнула с новой силой. Стэнли Ловкин. Станислас фон Либен. Одно и то же лицо. Одинаковая наружность. Одинаковое поведение. Он был в Мюнхене, он признался, что бросил ее в Намюре. Он разрушил ее жизнь. Этому мужчине было чуждо сочувствие либо раскаяние.

Мистер Харрис-Джонс высморкался, трубный звук поколебал тишину в зале, рассеял внимание слушателей. Мистер Уоллис терпеливо пережидал, пока обвинитель с презрительной миной спрячет платок в карман и расправит мантию сзади, будто фрачные фалды.

– Страдания, вызванные потерей новорожденного сына, – продолжил Уоллис, – а также участь жертвы нацистского плана по использованию принудительного труда являются той разновидностью страданий, о которых никто не хочет знать. Будь Ада Воан солдатом или военно-пленной, вернись она из Кольдица [70] или Бирмы, она нашла бы перед кем выговориться. Но ей пришлось носить горечь пережитого в себе, и эта горечь разрасталась в ней фистулой, истощая разум, и когда Стэнли Ловкин сознался, что это он был в Намюре, и уничижительно отозвался о ней как о безмозглой шлюхе – оскорбление по любым меркам, но в данном случае это было особо тяжкой и оскорбительной нападкой, учитывая события прошлого, – а затем применил к ней насилие, она включила газ, зная, что это приведет к его смерти. Она ничего не замышляла заранее. Временного разрыва между признанием Ловкина и ее действиями не было. Власть над собой она утратила в один миг. Провокация же, напротив, усиливалась в течение длительного времени. Раны прошлого не затягиваются и порой истекают гноем. Подсудимая не отрицает, что лишила жизни Стэнли Ловкина.

Старшина присяжных, казалось, ловил каждое слово защитника. Судья – скелет, обтянутый ко жей, – рылся в бумагах. Мистер Уоллис подождал, пока судья опять не сосредоточится на разбирательстве дела.

– Подсудимая не признает себя виновной в убийстве, – медленно, веско произнес Уоллис, будто не слова выговаривал, но закатывал булыжники на вершину горы. – Но в причинении тяжкого вреда здоровью, несовместимого с жизнью, вследствие провокации.

За час – больше времени им не потребовалось – Ада искусала ногти до крови. В тот миг, когда старшина присяжных встал, плечи назад, грудь вперед, геройские планки под отворотами пиджака, Ада все поняла. Выиграть у нее не было ни единого шанса. Могла бы и не ввязываться во все это. Признала бы с ходу свою вину, и все бы уже давно закончилось.

– Вы будете навещать меня, мистер Уоллис? – Близилась ночь, и единственная лампочка в камере высоко под потолком истекала тусклым коричневатым светом, отбрасывая на стены длинные тени. У Ады не осталось никого в целом мире. – До того, как я уйду?

Она знала, что больше никогда его не увидит.

Охранницы относились к ней по-доброму. Им нечего было терять. Как и Аде. Сбежать она не могла. Ее переселили в просторную камеру. С ванной комнатой, надо же, где имелись и ванна, и нормальный туалет. В камере – стол. И платяной шкаф, хотя класть туда было нечего.

Она считала дни. Управились бы они поскорее, не заставляя ее ждать. Время давило на нее. Последнее ее время. Суд. Забавно, как по-разному можно смотреть на прошлое. Факты. Повернешь их так, а потом этак, покажешь белыми или черными. Но где то, что между ними? Правда, на которую они нанизаны? Неясно. Ни в одной газете, ни в учебнике истории не прочесть, как все было, что происходило на самом деле. О войне Ады скоро забудут.

– Тетрадку? – переспросила охранница, дежурившая днем. Это была пожилая женщина, Аде она в матери годилась. Грудь отвисла, живот обмяк. Ада подумывала сказать ей, что надо бы носить утягивающий пояс и лифчик покрепче, но постеснялась.