Чтение онлайн

Франсуа смущенно кашлянул.

– Что такое, Франсуа?

– Видите ли, – несмело начал плут, – я тут… гм… В общем, когда вы велели мне раздобыть бумагу Лаймхауза и образец его почерка, я… м-м… Словом, я превысил свои полномочия.

– Ты спер портсигар? – тихо спросила Амалия.

– Да, мадам. Он был такой… такой… Словом, кто не был вором, тот меня не поймет. Это… как это называлось в газете? Экстатическое удовольствие, вот.

– Эстетическое, – поправила его Амалия. – Франсуа, ты гений! Давай портсигар.

– Он у меня в комнате, – сообщил Франсуа.

– Неси!

Через минуту портсигар уже был у Амалии в руках. Это и впрямь была изящная вещица, золотая, вся в великолепной гравировке, с инициалами владельца на крышке.

– Чудесно, – одобрила Амалия. – Итак, Франсуа, остаются розы и кольцо. Я на тебя рассчитываю. Если наши ангелы не дают тебе прохода, что ж, оденься негром, тогда, я думаю, тебе опасаться будет нечего. Кстати, можешь заказать себе такой портсигар у ювелира, я внесу это в общие расходы. Все-таки тебе будет приятнее иметь вещицу со своими инициалами, верно? Ну все, я должна идти…

Вечер у леди Эрлин превзошел все ожидания. Во-первых, его удостоила своим посещением герцогиня Олдкасл, о которой столько судачили. Во-вторых, присутствовал некий член королевской семьи, безгласный и малоподвижный, но одним своим появлением придавший обществу необходимый лоск. И в-третьих, на десерт, так сказать, был подан знаменитый журналист мистер Оскар Уайльд, довольно крупный ирландец с фарфорово-синими глазами и тщательно расчесанными волосами. Леди Эрлин была совершенно счастлива: имелись все основания полагать, что ее party [19] удалась на славу. Сама леди Эрлин была известна тем, что уже лет восемь ее возраст не менялся, застыв на цифре тридцать один.

– Если я скажу «тридцать», мне не поверят, а «тридцать два» – это, право же, слишком много! – так обосновывала она свой выбор.

Леди Эрлин была замужем, но если лорд Эрлин и существовал в природе, то он благоразумно не подавал признаков жизни. Злые языки утверждали, что его жена, эта красивая брюнетка с орлиным носом, вполне довольна таким положением вещей. И правда, нельзя было сказать про леди Эрлин, что она страдала. Она устраивала модные приемы, кружилась в вихре светской жизни, в общем, наслаждалась, как могла.

Среди гостей Амалия увидела несколько знакомых лиц: Беатрису и Стивена Эмберов, а также полковника Джеймса Хоторна, того самого, что был на ее с Арчи свадьбе свидетелем. Полковник поклонился Амалии, заметно смешавшись. После него подошел вертлявый молодой человек с худым лицом и волнистыми волосами. Арчи представил его как своего кузена Брюса. Пять минут спустя Амалия услышала, как кузен Брюс, увлекший Арчи в уголок, выпрашивал у него десять фунтов в долг.

За столом Амалия оказалась между мужем и ирландским журналистом, который с любопытством посматривал на нее. Как выяснилось из разговора, журналист когда-то написал пьесу о России [20] . Амалия поняла, что в ней было цареубийство, нигилисты и вовсю кипели возвышенные страсти, причем почему-то ни один театр не рискнул поставить эту галиматью. Мысленно Амалия воздала хвалу небесам: когда на Западе принимаются писать о России, то выходит либо злобный пасквиль, либо и вовсе чушь несусветная вроде «Михаила Строгова» Жюля Верна, который вышел фантастичнее любой фантастики, хотя история, в нем рассказанная, претендует на достоверность.

– Почему бы вам не сочинить пьесу из английской жизни? – спросила Амалия. – Писателю лучше писать о том, что он знает.

Некоторое время ирландец важно смотрел на нее, прежде чем ответить. Его большие выпуклые глаза могли бы гипнотизировать, если бы в них не скрывалось столько добродушия.

– Знание – это всего лишь свод заблуждений, выдающих себя за истину. Художник может заблуждаться, но что может быть хуже, чем быть правдивым? Ведь искусство, если хорошенько разобраться, есть не что иное, как прекрасная ложь. Вы не согласны?

Амалия утратила интерес к собеседнику. Она решила, что перед ней poseur [21] , обыкновенный пустозвон, желающий прослыть остроумным.

– Моя дорогая, да вы и впрямь бесстрашная женщина! – восхитилась леди Эрлин. – Сначала этот бриллиант… Боже! У меня бы мурашки по коже бегали, если бы я его надела! Теперь вы перечите мистеру Уайльду… Будьте осторожны, он заядлый спорщик. В прошлый раз, например, он убедил меня… Как же это он сказал? Ах да, что эгоизм – высшая форма благотворительности. Или благотворительность – высшая форма эгоизма?

– Однако! – изрек безымянный член королевской семьи.

– Словом, они вполне стоят друг друга. Мистер Уайльд! Когда же вы наконец напишете что-нибудь для нас?

«Никогда», – мысленно подсказала Амалия. Сама она видела множество подобных ирландцу людей, блистающих в салонах, но неспособных мало-мальски связно выразить свои мысли на бумаге.

– Разве вы не читали мою статью «О женском платье»? [22] – спросил журналист.

– О! Я имею в виду роман, мистер Уайльд! Такой, чтобы дух захватывало. Современная литература так пресна и однообразна!

– Правда? – удивился Брюс Невилл, кузен Арчибальда. – А я и не подозревал, что она существует!

За столом грянул дружный смех.

– Не правда ли, странно: литераторы есть, а литературы нет! – смеясь, заметила Беатриса Эмбер.

– Именно поэтому ее и нет, – ответил мистер Уайльд серьезным тоном. – Беда в том, что литераторы слишком серьезно относятся к своему делу.

– Ну, на мой взгляд, вы чересчур к ним суровы, мистер Уайльд!

– Я однажды читал Диккенса, – вставил полковник, до того молчавший. – Недурно, но очень уж затянуто. И совсем нет военных.

– О! Диккенс! Как жаль, что он уже умер!

– Конечно, – согласился мистер Уайльд, – и особенно неприлично, что он умер в Лондоне. Умирать следует либо в Париже, либо в Риме, либо не умирать вообще.

– Хорошо бы! – вздохнула некая леди из числа гостей, годы которой давно перевалили за семьдесят.

– А это возможно? – скептически осведомился Стивен Эмбер.

– Разумеется, но для этого надо быть произведением искусства.

Говорливый ирландец совершенно подчинил себе общую беседу. Его забрасывали вопросами со всех сторон, и он отвечал на них так непринужденно и изящно, что Амалия поневоле стала приглядываться к нему внимательнее. На ее взгляд, многие его фразы отдавали дешевой словесной эквилибристикой, но он явно был умен, и суждения его зачастую поражали своей проницательностью.

– Вы знаете Эрни?

– Да, но я подумываю о том, чтобы прекратить это знакомство. Он сделался совершенно невыносим. Вообразите себе, с месяц тому назад он начал мыслить, и это ему так понравилось, что он уже не может остановиться. Я думаю, ему прямой путь в парламент.

– Вы говорите как по писаному, мистер Уайльд!

– Даже отдельная фраза может быть романом.

– Как вы думаете, Элизабет выйдет замуж за того художника?

– А мне кажется, дорогая, она отдает явное предпочтение фабриканту N, тому, что изготавливает вставные челюсти.