Чтение онлайн

— Еще звери? — спрашивает он.

— Нет, — отвечает Эномай, не сводя глаз с клеток. — Нечто гораздо хуже.

— Дамы и господа, простолюдины и патриции, — выкрикивают «змеиные глаза», когда врата арены раскрываются, чтобы выпустить с арены охваченных ужасом рабов. — Представляю вам Ыркониса и Туригидона из Кадэры.

Толпа взрывается восторженными криками. Ангрон видит, как амфитеатр вокруг него колыхается волнами, когда зрители начинают скакать от нетерпения. Створки закрываются, и из клеток выбираются огромные неповоротливые существа.

Оба гладиатора — гиганты-недолюди, не уступающие Ангрону телосложением. Они облачены в плохо прилаженные доспехи из прочного черного железа, которые щетинятся шипами, увешанными выделанной человеческой кожей, и позвякивают цепями с голыми черепами на крюках. Один гладиатор вооружен парой моторизированных топоров чудовищных размеров, по одному в каждой руке, а другой — шипастым кистенем, прикованным к левой руке длинным отрезком массивной цепи.

Шлемы недолюдей венчают «воздаятели» — пара заточенных железных рогов. Главным образом по этой метке, а не по иным признакам, Ангрон понимает, что эти воины ступили на путь берсеркера слишком давно и больше не хотят ничего, кроме крови. Свирепость и жажда насилия не позволяют держать меченых «воздаятелями» вместе с остальными рабами, иначе общие пещеры стали бы огромной могилой. Вне арены таких воинов приковывают цепями в темных клетках, вдали от теплой крови, способной ненадолго унять их жажду.

На арене же берсеркеры не испытывают недостатка в кровопролитии. Они сражаются только в боях всех против всех.

Ангрон замечает стальные кабели, ниспадающие из-под их шлемов на плечи, — металлические косицы усилителей агрессии, называемые Гвоздями Мясника. Ходят слухи, что имплантаты вычищают из разума все чувства, кроме гнева, и терзают носителя за каждую мысль не об убийстве.

Юноша пересчитывает черепа, украшающие мятые доспехи гладиаторов.

— Кадэрцы, — говорит он Эномаю. — Помню, ты рассказывал мне, как эти двое перебили сотню гладиаторов, и что груды тел поднимались так высоко, что этой парочке пришлось буквально прорубать себе путь к выходу из горячей пыли.

— Те, кому насильно вживляют Гвозди, — кивает Эномай, — превращаются в устрашающих чудовищ. Воин, который хочет жить, обречен в схватке против того, кому все равно, выживет он или нет. — Он наклоняется ближе. — И хорошо запомни, Ангрон, каждый воин хочет жить.

Старый гладиатор шагает в сторону кадэрцев и плашмя ударяет клинком по щиту.

— Желаю тебе удачи в грядущем бою и покоя в небытии.

Кадэрцы, эти рогатые берсеркеры, не произносят ни слова, лишь трясутся и вздрагивают от спазмов, когда имплантаты иглами впиваются им в мозги. С ревом, от которого на миг затихает даже публика, они срываются с места.

Воспоминание о битве с кадэрцами расплывается и ускользает, но Тетису передаются все ощущения его отца в тот день. Детали мелькают, как будто всплывая на поверхность черной воды, прежде чем снова погрузиться на дно.

Библиарий задыхается от пронзительной боли, увидев, что кадэрец хлестнул бок Ангрона своим кистенем, и цепенеет от ужаса, глядя, с каким трудом Эномай выживает в этом бою. И тогда Тетису открывается нечто, чего он никогда раньше не замечал за отцом.

На его глазах примарх слаженно бьется вместе с соратником — оба воина согласовывают выпады и замахи и отбивают предназначенные друг другу смертельные удары, совершенно позабыв о себе. Ангрон сражается не в одиночку, как обычно поступает рядом с сыновьями. Впервые в жизни Тетис чувствует в отце дух товарищества.

Бой длится семнадцать минут. Семнадцать жестоких, отчаянных минут, полных крови и яростных криков. Тетис потерял счет мгновениям, когда исход схватки повисал на волоске и каждая секунда могла решить исход против Ангрона и Эномая. Врагов, подобных кадэрцам, Ангрон еще не встречал — быстрые и сильные, лишенные какого бы то ни было разума, помимо натянутых до предела звериных инстинктов. Но недаром его прозвали Непобедимым, и через семнадцать минут, когда голова последнего кадэрца слетает с плеч от его топора, генетический отец Тетиса вновь подтверждает свое прозвание.

Ангрон помогает Эномаю встать. Ветеран рычит от боли в раненой ноге, но все равно стоит. Зрители надсаживают глотки, скандируя их имена, восхищенные столь ярким представлением. Весьма редко кому-либо на горячем песке удается одолеть даже одного из кадэрцев, поэтому смерть сразу двоих становится воистину незабываемым зрелищем.

— И все же, — вновь заговорили гудящие дроны, — народонаселению Деш’эа хочется большего. Вы двое — превосходные воины, любимцы толпы. Что скажете, друзья мои? Не узнать ли нам, кто из них выйдет победителем из схватки на смерть?

Народ Деш’эа согласно ревет. Крови десятков людей и мутантов оказалось недостаточно, как и смертей двоих кадэрцев. Они жаждут больше крови. И пролить ее должны Ангрон с Эномаем.

— Нет.

Одним-единственным словом, разнесшимся от гладиаторской ямы до самых отдаленных углов амфитеатра, Ангрон заставляет людей замолчать. Эномай поворачивается к юноше, которого растил как собственного сына и который прямо сейчас бросает вызов верховым.

— Нет? — язвительно переспрашивают «змеиные глаза», роясь вокруг строптивого гладиатора с раздраженным клекотом. — Ты не в том положении, чтобы отказывать, Ангрон Тал’кр. Дерись сейчас же и убей его как можно зрелищнее, и мы простим тебе неповиновение, но только в этот раз.

— Я не буду с ним драться, — отвечает юноша и взмахивает топором, от которого «змеиные глаза» бросаются врассыпную. Он указывает оружием вверх, на золоченые балконы на самой вершине амфитеатра. — Если вам так хочется напоить людей кровью, спускайтесь сюда и предстаньте передо мной. Или тонкокожим верховым недостает мужества?

— Ангрон, — пытается предостеречь его Эномай.

— Нет! — рычит тот. — Довольно! Всю жизнь мы только и делаем, что убиваем для них. Для тех, кто отнял у нас все. Я не позволю им отнять у меня и наставника.

Эномай смотрит на Ангрона, и его изрезанное шрамами лицо лучится гордостью. Старый воин широко раскидывает руки и поворачивается туда, откуда глядят их хозяева.

— Спускайтесь же, сражайтесь с нами! — Он швыряет оружие на землю. — Мы готовы сражаться безоружными, если так вам легче собрать в кулак ту труху, что осталась от вашего мужества.