Чтение онлайн

В зале снова воцарилась напряжённая тишина. Все взгляды были прикованы к его сутулой, жалкой фигуре.

Что он делает? Зачем он зашёл за машину? Он что-то прячет? Готовит какую-то хитрость?

Архимаг Джиминиус нахмурился, пытаясь просканировать пространство за артефактом, но его магия вязла в мощном поле Хронометра. Проныра-Торговец нервно потирал руки, ожидая подвоха. Проныра-Вор медленно, бесшумно начал обходить машину с другой стороны.

Смерть не двигался. Он ждал.

Проныра глубоко вздохнул. Страха больше не было. Только усталость.

Безмерная, тяжёлая, всепоглощающая усталость. Усталость от беготни. Усталость от попыток быть кем-то другим: более удачливым, более смелым, более умным, более богатым, более счастливым. Усталость от самого себя.

Он сделал то, чего не ожидал никто.

Медленно, с натужным кряхтением, которое в наступившей тишине прозвучало оглушительно, словно где-то далеко, в самом основании мироздания, с натугой треснул камень, он опустился на холодный каменный пол.

Спина прижалась к тёплому, вибрирующему основанию Квантового Хронометра. Металл гудел, отдаваясь в его лопатках, в затылке, во всём теле. Это было похоже на то, как если бы он прислонился к огромному, мурлыкающему коту размером с дом.

Он принял всё. Свою никчёмность. Свой страх. Свою старую шляпу, болтающуюся с другой стороны этого механизма. Свою единственную, нелепую, несовершенную жизнь.

Закрыл глаза.

И заснул.

Просто заснул.

Стало так тихо, что каждый мог услышать, как у Проныры-Торговца в кармане нервно звякнули монеты. Двойники замерли, глядя на это с выражением лиц, с каким смотрят на собаку, которая внезапно начала цитировать древнюю поэзию.

И в этой тишине все услышали, как изменился гул машины.

Его высокий, агрессивный, нарастающий тон, похожий на вой сирены, дрогнул. Он споткнулся, сбился с ритма, а затем начал медленно, неуверенно затихать. Он превратился в ровное, спокойное, почти умиротворённое гудение.

Машина, созданная для того, чтобы измерять и разветвлять реальности на основе выборов, действий и волевых импульсов, столкнулась с состоянием, для которого у неё не было ни единого алгоритма.

С состоянием абсолютного, чистого, безусловного бытия. С полным и окончательным принятием.

Машина не знала, что с этим делать.

И потому начала останавливаться.

Тишина, когда она приходит на смену невыносимому шуму, весит тонну.

Это не просто отсутствие звука — это давление. Тяжесть в ушах, словно мир заложило ватой. Воздух, до этого натянутый, как струна, вдруг обвис, сделался плотным и неподвижным.

Всё началось с гула.

Или, точнее, с того, как он изменился. Агрессивный, всепроникающий вой Квантового Хронометра — звук, похожий на скрежет ногтей по доске мироздания, — вдруг споткнулся. Высокая, паническая нота сорвалась, словно игла, соскочившая с пластинки.

И на смену ей пришло нечто совершенно иное.

Низкое, ровное, почти домашнее урчание.

Звук, который издавал бы кот размером с собор, если бы нашёл наконец идеальное место, чтобы свернуться клубком и уснуть.

Этим местом был Проныра.

Он лежал на боку, на холодных, пыльных плитах Незримого Университета. Подложил ладонь под щеку. Его грудь мерно вздымалась, а из приоткрытого рта вырывался тихий, едва слышный посвист. Маленький, грязный, совершенно ничтожный человек, который только что, сам того не зная, нажал на самую большую во вселенной кнопку с надписью «ВЫКЛ.».

Архимаг Джиминиус замер. Проныра-глава Гильдии Воров застыл, так и не завершив выпада. Проныра-торговец, чьи губы были уже сложены для очередного вопля ужаса, так и остался стоять с открытым ртом. Все его успешные, могущественные, состоявшиеся версии уставились на спящего неудачника. Уставились с тем же ошарашенным выражением, с каким смотрели бы на таракана, который вдруг принялся декламировать сонеты.

Сражение. Интриги. Борьба за право быть самой настоящей версией себя. Всё это захлебнулось, столкнувшись с поступком настолько абсурдным, что для него не существовало ни тактики, ни контрзаклинания.

И тогда началось.

Не взрыв. Не грохот. А… упрощение.

Вселенная, как выясняется, чудовищно ленива. Столкнувшись с бесконечным числом одинаково сложных путей, порождённых выбором, она впала в панику, как чиновник, которому принесли сразу два противоречащих друг другу приказа. Но когда ей предложили один-единственный, до идиотизма простой путь — путь бездействия, — она вцепилась в него с отчаянным, почти слышимым вздохом облегчения.

Призрачные стены, мерцавшие по краям зала, перестали мерцать. Они не исчезли — они просто никогда не появлялись. Коридоры, ведущие в реальности, где у магов были пенсии побольше, а у гоблинов — избирательное право, поблекли. Они стекли вниз, как акварель под долгим дождём, и просто… перестали быть.

Воздух, до этого густой от запахов тысяч других Анк-Морпорков — от аромата никогда не испечённых пирогов до металлического привкуса магических дуэлей, — стал проще. Он истончился. Теперь он пах просто камнем, вековой пылью и лёгким, едва уловимым страхом.

Словно кто-то медленно и методично выкручивал ручку громкости на вселенском радио, пока в эфире не осталась лишь одна, самая скучная и предсказуемая станция.

СМЕРТЬ, в отличие от остальных, не выказывал и тени удивления. Он стоял в абсолютной неподвижности, и вид у него был, как у налогового инспектора, который обнаружил, что должник, вместо того чтобы бежать из страны, просто сжёг всю свою бухгалтерию. Решение радикальное, несомненно. Но в некотором роде эффективное.

В это самое время, в своём кабинете, заваленном книгами и сомнительными приборами, Понда Стиббонс, заведующий кафедрой Неоправданно Сложных Исследований, перестал грызть свой карандаш. Он с ужасом смотрел на главный труд своей жизни — Нарративно-Энтропийный Стабилометр модели «Парадокс-7».1

Стрелка, которая последние несколько дней билась в конвульсиях, как эпилептик на ярмарке, вдруг дёрнулась. Она замерла. И с тихим, разочаровывающим щелчком указала на сектор «Скучно, но стабильно».

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь капающей из реторты жидкостью, которая, по идее, капать не должна была.

Понда Стиббонс долго смотрел на замершую стрелку. В его глазах читалось не облегчение, а глубочайшее, почти детское разочарование. Конец света был так близко. Столько всего можно было записать, столько графиков построить…

Он тяжело вздохнул, поправил очки и макнул перо в чернильницу. В его лабораторном журнале появилась новая, нацарапанная с досадой запись: