Чтение онлайн

Вот когда мы по-настоящему подружились и сошлись с Анечкой Горенко. Аня писала стихи, очень много читала дозволенных и недозволенных книг и очень изменилась внутренне и внешне. Она очень выросла, стала стройной, с прелестной хрупкой фигуркой чуть развивающейся девушки, с чёрными, очень длинными и густыми волосами, прямыми, как водоросли, с белыми и красивыми руками и ногами, с несколько безжизненной бледностью определённо вычерченного лица, с глубокими, большими светлыми глазами, странно выделявшимися на фоне чёрных волос и тёмных бровей и ресниц. Она была неутомимой наядой в воде, неутомимой скиталицей-пешеходом, лазала, как кошка, и плавала, как рыба. Почему-то её считали “лунатичкой”, и она не очень импонировала “добродетельным” обывательницам затхлого и очень дурно и глупо воспитанного Царского Села, имевшего все недостатки близкой столицы без её достоинств, как и полагается пригородам.

Наши семьи жили замкнуто. Все интересы отцов были связаны с Петербургом; матери – многодетные, обременённые хлопотами о детях и хозяйстве. Уже дворянского приволья не было нигде и в помине. Прислуга была вольнодумная и небрежная в работе. Жизнь дорогая. Гувернантки, большею частью швейцарки, немки, претенциозные и не ахти как образованные. Растить многочисленную семью было довольно сложно. Отсюда не всегда ровные отношения между членами семьи. Немудрено, что мы отдыхали, удаляясь от бдительных глаз, бродя в садах и кущах прекрасного, заброшенного, меланхолического Царского Села…

В своей семье Аня больше дружила с братом Андреем, года на два старше её. Очень бледный, не по летам развитой и одарённый мальчик. Привыкнув говорить в семье по-французски (мать Ани иначе не говорила с детьми), они, то есть Аня и Андрей, были на “вы”…

В доме Горенко не было большого чинопочитания… Правда, красавец черноморец “папа Горенко” любил пошуметь, но был так остроумен, так неожиданно весело-шутлив… Мне кажется, что Аня в семье пользовалась большой свободой. Она не признавала никакого насилия над собой – ни в физическом, ни, тем более, в психологическом плане.»

Из воспоминаний Ольги Федотовой: «Аню Горенко (Анну Ахматову) я знала ещё девочкой, училась она в той же гимназии, где и я, в Царском Селе. Познакомила меня с ней её старшая сестра Инна – моя одноклассница. При первой же встрече меня поразила внешность Ани: что-то было очень оригинальное, неповторимое, во всём её облике. Как-то Инна мне сказала: “Обрати внимание на Анин профиль – такого носика и с такой горбинкой ни у кого больше нет.” И действительно, её изящные черты лица, носик с “особенной” горбинкой придавали ей какой-то гордый и даже дерзкий вид. Но когда она разговаривала, впечатление менялось: большие живые глаза и приветливая улыбка делали её простой, славной девочкой. Инна любила Аню, гордилась ею – высоко ценила её ум, талантливость и особенно её душевные качества. Впоследствии, когда я ближе узнала Аню, я поняла, что её нельзя не любить, несмотря на её неустойчивый, упрямый и капризный характер.

Мы часто вместе возвращались из гимназии, Аня, Инна и я, однажды Инна предложила мне зайти к ним, я согласилась.

…Мы поднялись во второй этаж, и из полутёмной прихожей вошли в небольшую комнату. За столом у окна сидели брат Анны Андрей и его товарищ, на столе лежала груда фотографий, мы тоже присели и с интересом стали рассматривать фотографии Крыма… Мы долго перебирали снимки, запомнился мне один из них: дом, терраса, лестница, на ступенях которой расположилась небольшая группа, должно быть родственников или гостей, и среди них маленькая девочка с растрёпанными волосами. “А это что за кикимора сидит?” – спросил товарищ Андрея. Аня вызывающе посмотрела на него и сердито сказала: “Дурак, это я!” Меня удивил такой оборот речи, и я вспомнила, как Инна мне говорила, что Аня любит иногда выкинуть что-нибудь несуразное, не свойственное ей, просто из озорства. Когда ушёл товарищ Андрея, мы упрекали Аню за дерзость, она смутилась и заявила, что извинится, обязательно извинится… Инна… однажды… сказала, что Аня “выкинула очередной номер” – уехала одна в Петербург к знакомым, ночевала там, дома никого не предупредила. Вся семья была в большой тревоге. Обошли всех знакомых, но куда Аня исчезла, никто ничего не знал, и только на второй день она явилась как ни в чём не бывало.

Здоровье у Ани было слабое. “За обедом почти ничего не ест, – говорила Инна и, помню, как-то добавила, полушутя: – Мама обещала ей платить за первое и второе блюда – только бы питалась как следует.”

В один из чудесных весенних дней я зашла к ним, по дороге купила букет ландышей, – помню, Аня взяла несколько веточек из букета и презрительно сказала, что они ей не подходят, на мой вопрос “почему?”, шутя ответила: “Мне нужны гиацинты из Патагонии.” – “А какие они?” – спросила я. Аня засмеялась, ушла куда-то и вернулась с вазочкой, поставила мой букет в воду и села с нами за стол… Я знала, что Инна и Аня пишут стихи “по-новому”, как заявила Инна. Тогда же, я помню, попросила Аню прочитать нам что-нибудь из своих произведений, она достала ученическую тетрадь и нараспев начала читать… Тогда же мы с Инной решили, что Аня будет поэтессой.

Во время чтения вошла их мама – помню милую, полную даму в странной кофте-“размахайке”. Нас познакомили, она постояла недолго, одобрительно послушала Анино чтение и ушла.»

Из воспоминаний Ахматовой: «…В Царском Селе… делала всё, что полагалось в то время благовоспитанной барышне. Умела, сложив по форме руки, сделать реверанс, учтиво и коротко ответить по-французски на вопрос старой дамы, говела на Страстной в гимназической церкви. Изредка отец брал… [меня] с собой в оперу (в гимназическом платье) в Мариинский театр (ложа). Бывала в Эрмитаже, в Музее Александра III и на картинных выставках. Весной и осенью в Павловске на музыке – Вокзал… Зимой часто на катке в парке…

Читала много и постоянно. Большое (по-моему) влияние… оказал тогдашний властитель дум Кнут Гамсун (“Загадки и тайна”); Пан, Виктория – меньше. Другой властитель – Ибсен.»

«В тринадцать лет я знала уже по-французски и Бодлера, и Верлена и всех проклятых.

Из воспоминаний Валерии Срезневской: «С Колей Гумилёвым, тогда ещё гимназистом седьмого класса, Аня познакомилась в 1903 году, в сочельник. Мы вышли из дому, Аня и я с моим младшим братом Серёжей, прикупить какие-то украшения для ёлки, которая у нас всегда бывала в первый день Рождества. Был чудесный солнечный день. Около гостиного двора мы встретились с “мальчиками Гумилёвыми”: с Митей, старшим, – он учился в Морском кадетском корпусе, – и с братом его Колей – гимназистом императорской Николаевской гимназии. Я с ними была раньше знакома, у нас была общая учительница музыки – Елизавета Михайловна Баженова. Она-то и привела к нам в дом своего любимца Митю и уже немного позже познакомила меня с Колей. Встретив их на улице, мы дальше пошли уже вместе, я с Митей, Аня с Колей, за покупками, и они проводили нас до дому. Аня ничуть не была заинтересована этой встречей…

Но, очевидно, не так отнёсся Коля к этой встрече. Часто, возвращаясь из гимназии, я видела, как он шагает вдали в ожидании появления Ани… Ане он не нравился… Но уже тогда Коля не любил отступать перед неудачами. Он не был красив – в этот ранний период он был несколько деревянным, высокомерным с виду и очень неуверенным в себе внутри. Он много читал, любил французских символистов, хотя не очень свободно владел французским языком, однако вполне достаточно, чтобы читать, не нуждаясь в переводе. Роста высокого, худощав, с очень красивыми руками, несколько удлинённым бледным лицом, – я бы сказала, не очень заметной внешности, но не лишённой элегантности. Так, блондин, каких на севере у нас можно часто встретить… Говорил он чуть нараспев, нетвёрдо выговаривая “р“ и “л“…»

Из книги Павла Лукницкого: Зимой 1904 г. произошла «2-я встреча с Анной Андреевной Горенко (на катке)… [Весной] было приблизительно 10 встреч.»

Из воспоминаний Валерии Срезневской: «Мы много гуляли, и в тех прогулках, особенно когда мы не торопясь шли из гимназии домой, нас часто “ловил” поджидавший где-то за углом Николай Степанович. Сознаюсь… мы обе не радовались этому (злые, гадкие девчонки!), и мы его часто принимались изводить. Зная, что Коля терпеть не может немецкий язык, мы начинали вслух вдвоём читать длиннейшие немецкие стихи, вроде “Sangers Fluch” ["Проклятие певца”] Уланда (или Ленау, уж не помню…). И этого риторически цветистого стихотворения, которое мы запомнили на всю жизнь, нам хватало на всю дорогу. А бедный Коля терпеливо, стоически слушал его всю дорогу и всё-таки доходил с нами до самого дома!»

Из книги Веры Лукницкой «Материалы к биографии Н.Гумилёва»: «На Пасху 1904 года Гумилёвы давали бал, на котором в числе гостей первый раз была А.Горенко. С этой весны начались регулярные встречи. Позже, в книге стихов Гумилёва «Жемчуга» 1910 г. появилась строфа:

Ты помнишь, у облачных впадин

С тобою нашли мы карниз,

Где звёзды, как горсть виноградин,

Стремительно падают вниз.

Об этой строфе Лукницкий пишет в дневнике:

“Башня (Турецкая) в Царском Селе – искусственные руины. АА и Николай Степанович там встречались наверху…”