Чтение онлайн

— Потом я была спасена, — сказала она, и лицо ее просияло.

Я была озадачена, но не отважилась задать вопрос, понимая, что она слишком умна, чтобы питать наивную веру в чудеса на Троицу.

Не говоря уже о предрассудках.

Я не помню, в каком году это было, когда весенний шторм превратился в ураган и море, выйдя из берегов, перекатывалось через мостки и дома, в щепки разбивало лодки и рвало причальные цепи. Слава богу, что наши съестные припасы находились не со стороны моря, а в хорошо укрепленном ларе с подветренной стороны, между домом и горой. Но брезент, которым он был укрыт, был сорван ветром и взлетел в воздух, как огромная черная птица.

Ураган свирепствовал трое суток, а когда он наконец ушел дальше, я обошла сад и пережила ужас. Старые яблони были сломаны. Розы стояли в соленой воде, которая во время урагана перелилась через стену и осталась на участке. Соседка крикнула:

— Ты слышала, что одну лодку унесло в море вместе с экипажем?

Я задрожала всем телом и, включив радио, услышала то, чего больше всего боялась. Это была лодка с сыновьями Софии. Я выкопала свои самые лучшие розы, пошла в рыбацкую деревню и постучалась в дверь Софии.

В доме было много женщин. Они молились за души ее мальчиков.

София была бледна и надломлена. Она не плакала, плакала я, когда, протянув ей цветы, прошептала сквозь слезы:

— Чем я могу тебе помочь?

— Ничем, они теперь у Бога, — ответила она.

Вернувшись домой, я расплакалась еще сильнее. Бог жесток, как всегда говорила моя мать, если он вообще существует.

Я так и не смогла помочь Софии. Но если бы ее не было в тот год, когда мама лежала у меня в доме и умирала, то, думаю, я бы не справилась.

Каждое лето Анна привозила к нам с Арне Марию, и между ней и мной установились отношения, о которых я всегда мечтала. Мы неторопливо бродили по окрестностям и открывали все новые и новые места в горах и на берегу моря. Господи, как же много на свете вещей, перед которыми можно застыть в благоговейном восхищении: огромные, красивые в своей дикости валуны, полевые цветы, которых мы никогда прежде не видели. Мы рвали их и украшали ими дом. Я уже не говорю о червях и насекомых. Головастиков мы ловили и пускали в тазик в подвале. Головастики потом куда-то исчезали, но я не говорила Марии, что их съедает кот.

Девочка очень его любила.

На каждое Рождество мы ездили в Стокгольм. Рикард и Анна успокоились, отношения между ними стали лучше. Но я по-прежнему не рисковала задавать вопросы. Анна ждала ребенка.

— В мае у нас будет еще одна девочка, — сказал Рикард.

— Откуда ты знаешь, что это будет не мальчик? — спросил Арне.

— Анна уверена. У женщин из дальсланского рода есть какие-то мистические способности.

Арне только покачал головой, но потом рассказал Рикарду, как Астрид еще в середине тридцатых сказала, что нацисты будут маршировать по улице Карла-Юхана.

Мы договорились, что заберем Марию весной к себе. Я приеду на поезде и возьму ее.

Но… человек полагает, а Бог располагает. В марте я забрала домой маму. Забрала умирать.

— Это не продлится долго, — сказала она.

Но мама ошиблась. Она хотела умереть, но не хотел ее организм. Он оказался сильнее ее.

Это было очень тяжело. Моя подруга, патронажная сестра, приходила три раза в неделю, обрабатывала маме язвы и помогала мне ее мыть. Я взяла в больнице сидячую каталку и подкладное судно. Потом пришел врач и выписал снотворное. Мне стало легче — по крайней мере, я теперь могла спать по ночам. Арне, как всегда, когда становилось тяжело, был рядом — сильный и неутомимый. Но он мало чем мог мне помочь, потому что мама сильно смущалась, когда он приходил, чтобы помочь ее поднять.

Это было тяжелее всего. Она была бесконечно стыдлива и одновременно не хотела никому причинять хлопот.

— Наверное, ты хочешь моей смерти, — сказала она мне однажды.

Но это было не так, это было не так, даже когда мне приходилось с ней очень тяжко. Я не испытывала к ней ничего, кроме нежности, нежности, которую я не могла выразить, а она не могла принять. Мне было жаль ее, всей ее темной, убогой и бедной жизни.

Единственным человеком, способным доставить маме хоть немного радости, была София Юханссон. Она приходила каждый день, садилась рядом с мамой и говорила ей о своем светлом Боге. Мама всегда в него верила, но ее вера была мрачна. Она слушала рассказы о другом Боге, и это ее утешало.

— Должно быть, это правда, — говорила мама. — Бог взял у нее мужа и сыновей. Она сама говорит, что он призвал их к себе на суд.

Мне же София говорила, что приходит не спасать и утешать. Она хотела, чтобы я днем погуляла или немного поспала — на случай, если ночь выдастся тяжелой.

В конце мая приехала Анна с новорожденной девочкой. Малин была другой, не такой миловидной, как Мария. Серьезнее, с колючим и проницательным взрослым взглядом. Такая же, как Анна в детстве.

В первый же вечер Анна рассказала, что получила развод. Она не стала скрывать это ни от Марии, ни от Арне. Он пришел в ярость, когда Анна рассказала о другой женщине, журналистке, с которой Рикард жил, пока она была беременной и лежала в больнице на сохранении. У нее был низкий гемоглобин, и роды протекали очень тяжело.

Арне собрался ехать в Стокгольм, чтобы поставить Рикарда на место.

— Тебе придется ехать в Гонконг. Он теперь работает там, — сказала Анна.

Меня резануло по сердцу от того, что сказала Мария:

— Это папин грех.

Мы ничем не могли ей помочь, мы даже не могли оставить у себя Марию. Когда Анна с детьми уехала, чтобы поменять квартиру на меньшую и найти постоянную работу, я позвонила Кристине Лундберг и попросила ее держать меня в курсе.

— Анна такая гордая, — сказала я, — и такая решительная.

— Я знаю. Буду звонить втайне от нее один раз в неделю. Но вы там не волнуйтесь, она сильная.

В июне Арне поехал в Стокгольм помочь Анне с переездом. Она получила двухкомнатную квартиру и место в садике для обоих детей.

Арне говорил то же, что и Кристина:

— Она у нас сильная, справится.

В октябре умерла мама. Умирала она тяжело, до самого конца кричала от боли.

После ее смерти я спала двое суток. Арне позаботился о похоронах, а я, вернувшись к повседневным делам, почувствовала облегчение. Мне стало спокойнее и за нее, и за себя. Хоронили ее в пятницу. На могиле Рагнар произнес речь.

В воскресенье он умер — случайный выстрел на охоте. Я заболела, меня тошнило и днем и ночью, потом начался кровавый понос, и я очень ослабла. Когда я уже не могла стоять на ногах, мы обратились к врачу, и через неделю я оказалась в больнице.

Язва желудка. Операция.

Думаю, что после той осени я так и не стала прежней.

Впрочем, я несколько преувеличиваю.

Просто хочу сказать, что после смерти мамы и Рагнара я стала старухой — окончательно и бесповоротно. Но теперь это было мне безразлично.